Страница 14 из 102
Глава 4
Герда
Телефон на тумбочке вибрирует настойчивей некуда.
Раз. Пауза.
Еще раз.
Я жмурюсь, прячу лицо в подушку, цепляясь за остатки сна, но третья вибрация уже
вытаскивает меня из сна окончательно.
— Да чтоб тебя…
Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, залитый холодным утренним светом.
Норвегия просыпаться стремительно — здесь утро всегда чуть раньше, чем я готова. Снизу
слышны привычные звуки: Ингрид возится с посудой, папа, скорее всего, уже листает новости,
попивая чашечку дорогого кофе.
Я тянусь к телефону, щурясь. Неизвестный номер.
Открываю.
«Привет, это Филипп».
«Мне твой номер дал Марк».
«Надеюсь, ты не против?»
Я тру пальцами по глазу, перечитываю. Потом ещё раз, будто текст может изменить
смысл.
«Как там Норвегия? Лосося уже замучила?».
Телефон снова вздрагивает у меня в руках, я дергаюсь, и он предательски падает
мне на нос.
— Ай!
Потираю переносицу, и снова смотрю в экран.
Пишу:
«Привет. Норвегия норм. Марк в курсе, что раздает персональные данные без
спроса?»
Отправляю — и сразу понимаю, что звучит глупо. Конечно в курсе. Сердце почему-то
бьется слишком быстро.
Ответ приходит почти сразу:
«Марк в курсе всего. Он же журналист. Это профессиональная деформация. Я просто
воспользовался привилегией лучшего друга».
Я усмехаюсь.
«И ради чего понадобилась твоя привилегия?»
«Хотел убедиться, что девушка с гугл-поиском добралась без приключений».
Я тихо фыркаю.
«Слабовато. И вообще, ты в курсе, что в Норвегии семь утра?»
«Да, я тоже умею пользоваться гуглом»
Я закусываю улыбку — бесполезно, она всё равно расползается. Снизу Ингрид зовёт
папу, день уже начался, а я в этом маленьком светящемся прямоугольнике.
Новое сообщение:
«Прости, если разбудил. Думал, прочтёшь позже. Я полторы недели выбивал твой
номер у своего «лучшего» друга — и как только получил, сразу написал. Не удержался»
«Судя по кавычкам, он больше не лучший?»
«Скажем так — его ждут насыщенные выходные :-)»
«Мне уже заранее жалко Марка»
«Не стоит. Мои приколы он выдержит»
Я смеюсь, спуская ноги с кровати.
«Ладно, я пошла завтракать. Норвежские блины ждут меня!»
«Иди. А я уже на работе»
Я улыбаюсь, иду в душ — и вдруг ловлю себя на том, что напеваю любимый мотив.
* * *
Следующие три дня мы переписываемся. Не постоянно, но как-то легко и без
напряга. Утром, пока я пью кофе и щурюсь от слишком яркого неба. Вечером, перед сном, когда
день уже закончился, и мысли начинают расползаться в разные стороны.
Днём мне не до телефона. Мы всё время куда-то едем, идём, смотрим.
Ингрид везёт нас в Норхеймсунд. Маленький городок, аккуратный, почти игрушечный,
с населением около трех тысяч человек. В морском центре строят деревянные лодки, и я зависаю
там дольше всех. Мужчина с бородой вырезает деталь из дерева, спокойно, без суеты. Я думаю о
том, что у него, наверное, нет ощущения, что он куда-то опаздывает. И мне от этого немного
завидно.
Пахнет деревом, смолой и морем. Очень чисто и умиротворяюще.
Нанна даёт мне молоток. Я почти попадаю себе по пальцу и смеюсь. Руки сразу
становятся какие-то неуклюжие, непривычные.
На следующий день мы плывем на каяках по фьорду. Вода зелено-голубая, холодная
до онемения. Я опускаю руку и сразу её вытаскиваю. Я смотрю на неё и вдруг думаю, что этой
воде, наверное, больше лет, чем всему, что я знаю. И почему-то от этого становится спокойно.
Мы заплываем в узкий рукав, куда нет дороги — только вода и скалы. Они стоят так близко,
что, кажется, можно вытянуть руку и дотронуться. Непередаваемые ощущения — оказаться в
месте, куда нельзя просто так попасть.
На следующий день мы едем на сыроварню. Маленькое место, почти домашнее. Женщина
в фартуке, подруга Ингрид, даёт нам попробовать бруност, и я сначала морщусь, а потом беру
ещё. Сладкий сыр — до сих пор не уверена, что это нормально.
Я думаю о том, что норвежцы вообще спокойно относятся к странным вещам. Просто
живут с ними, и всё. Хотя, если посмотреть под другим углом, это для нас они странные. Для
них — это обычная часть жизни.
— Ингрид, а какая русская еда для норвежцев кажется странной?
Она сначала смотрит на меня с лёгким удивлением, потом хмыкает.
— Ну… солёные огурцы и рассол, например. Я до сих пор не понимаю, как это можно
любить. У нас, конечно, тоже есть ферментированные продукты, рыба, например, но овощи… — она
поднимает руки, будто сдаётся. — А холодец? Как вообще можно было додуматься заставлять
бульон застывать?
— А ты пробовала? — я улыбаюсь её реакции. — Я обожала бабушкин холодец. Она
варила его каждый Новый год, сразу по три больших, железных лотка. И благодаря мне они
исчезали очень быстро, — мы смеемся. — Я скучаю по этому вкусу.
Я на секунду замолкаю. Вспоминаю бабушку по маминой линии. Её не стало, когда
мне было одиннадцать.
— Значит, у меня есть повод попробовать, — мягко говорит Ингрид.
Мы улыбаемся друг другу и идём дальше. Мы выходим в сад. Ингрид говорит, что
чуть позже здесь всё расцветает так, что невозможно отвести взгляд. Я пытаюсь это
представить и вдруг понимаю, что хочу увидеть это сама. Не просто услышать, а вернуться.
Вечером мы печём лефсе. Мука везде, Ингрид смеется, говорит, что у меня
получается. И мне с ней удивительно легко. Настолько, что это даже немного смущает. Где-то
внутри появляется странное чувство, почти вина. Будто я предаю маму. Глупо, но я всё равно
его чувствую.
Потом Ингрид становится серьёзной.
— Герда, скажи честно, что у тебя на душе. Насчёт меня… насчёт всего.
Я смотрю на неё. Она волнуется, хоть и старается держаться спокойно.
— А почему я должна быть против? — пожимаю плечами я.
— Я не хочу заменить тебе маму, — говорит она осторожно. — И не смогу. Но мне бы
очень хотелось теплых отношений с тобой. Я люблю твоего папу. И… тебя тоже. И если тебе
когда-нибудь захочется поговорить, я буду рядом.
Я молчу. Раньше мне казалось, что это неправильно. Как будто место рядом с папой
занято, и его нельзя занимать.
— Сначала я злилась, — говорю я тихо. — Мне казалось, что он предаёт маму. И
меня.