Страница 43 из 170
Дядя медленно и беззвучно шевелит губами. И кто-то другой, кто-то, кто глядит на мир моими глазами, по движению губ понимает, что он произносит ритуальные слова – старший мужчина в роду принимает клятву старшего мужчины одной из семей рода.
И, как только дядины губы смыкаются, в мир возвращаются звуки. И тот, кто смотрел на мир через меня, уходит.
Я воскрес.
И, воскресши, с ненавистью оглядев весь этот мир, опрометью ринулся прочь с дядиного двора…
Дядя пришел, когда уже стемнело.
Все это время я пролежал на отцовском топчане в нашей с отцом каморке в одном из бараков форта.
Я не помнил, как туда добрался.
Нет, я не плакал. Слез не было. Была какая-то пустота в душе. Я просто лежал, и, уткнувшись в подушку, даже не грудью, а всем естеством втягивал в себя родной запах – полевых ромашек, трубочного табака и, почему-то, свежеспиленной сосны…
Дядя прохромал ко мне и присел в ногах на краешек топчана.
Лежать при дяде, зарывшись мордой в подушку, было глупо, потому я сел, и, не глядя на него, сказал:
- Ты уже давно все знал…
- Да, - не стал отнекиваться он. – Думаешь, если бы я сразу прибежал с криком «Торви, твоего отца убили в приграничье!» - тебе было бы легче?
- Это было бы… Честнее.
Дядя несколько секунд молчал, а потом вдруг взял меня под нижнюю челюсть и с силой повернул к себе лицом.
- Честнее? – тихо спросил он, глядя мне в глаза. – Чего же такого нечестного я сделал? Скажи мне. Я обманул тебя? Нет. Нет, Торви! Если тебе от этого легче – да, мне было страшно тебе об этом говорить, потому я тянул, спрятавшись за ритуал и традицию… Попробуй, сам представь, что тебе нужно кому-нибудь из твоих друзей сказать, что самый родной для них человек больше никогда не вернется… Может, поймешь…
Я молчу.
Дядя отпускает мое лицо, отворачивается.
- Я помню, как нянчился с ним… Я все время, сколько помню себя, с кем-то нянчусь – сначала – сестры и братья – еще бы, я – старший Хорудссон! Потом – сыновья, дочь… И ты тоже. Даже на юге, в легионе, когда приходили новобранцы – чувствовал себя нянькой… Магнус был самым младшим… И самым слабеньким… И самым тихим из всех – почти никогда не плакал, в отличие от Ингвара… А теперь их нет – ни Ингвара, ни Магнуса… А я вот, живу… Я, самый старший, который только что не в зубах их таскал…
Ингвар, еще один мой дядя… Три года назад, когда возвращался зимой с рыбалки, провалился в слепую полынью… Выбрался, но, пока добрался до дома – сильно простыл, прохворал две недели – и умер. Эта ветвь нашего рода жила в Хеттенборге, городке, расположенном в сорока милях от Роумсвальбе, держа там мастерскую по выделке шкур и кож.
Дядин голос срывается, я смотрю на него. У дяди в глазах стоят слезы.
Он вдруг встает и ковыляет в угол, к этажерке, на которой обычно лежат мои учебники. Протянув руку, он снимает с полки искусно вырезанную деревянную фигурку волка, точнее, волчонка, потемневшую от времени.
Я подхожу к нему.
- Я вырезал его для Магнуса, когда тому было три года. Магнус боялся темноты, и я сказал – это твой волк-хранитель, только твой, он будет охранять тебя, и никакая тьма тебе будет не страшна. Жаль… Не сохранил.
Волчонок на дядиной ладони сидит, абсолютно по-собачьи склонив голову набок и вывесив язык, и, кажется, чему-то ухмыляется.
И эта ухмылка вдруг рвет что-то во мне – я утыкаюсь дяде в грудь, давясь судорожными всхлипами.
Дядя сгребает меня за плечи.
- Плачь, улльв… Плачь. Он стоил того, чтобы о нем плакали. Это не стыдно – плакать об отце…
Улльв. Волк. Я больше не улльвьённ…