Страница 42 из 170
В воздухе пахнет сыростью, с крыш капает, и мокрый снег противно липнет к обуви, хотя до весны еще очень далеко. В Роумсвальбе пришла оттепель – да, в наших краях такое тоже бывает. Я не очень люблю такую погоду – во-первых, потому, что Всеотец отдал зиму холоду, и, значит, мороз зимой – это естественный порядок вещей, а никак не весеннее тепло с капелью; во-вторых – после оттепели неизменно снова придут морозы, и на какое-то время Роумсвальбе примет унылый, серый вид из-за смерзшегося ледяной коркой мокрого снега – до тех пор, пока свежий, белый снег не укроет своим пушистым одеялом серую наледь, возвращая городку вид сказочный и таинственный…
С того разговора прошел почти месяц – дядюшка сходил на охоту, принес с нее пару волчьих ушей, которые потом пожертвовал Всеотцу со всеми положенными ритуалами – волка заохотить – это не барана забить, тотемный зверь клана, как-никак…
Прошел уже почти месяц… И это тоже, наряду с погодой, является причиной моего плохого настроения – потому что, по моим расчетам, отец уже должен был вернуться. Каждый день на уроках я вслушиваюсь – не раздадутся ли в коридоре знакомые шаги… Каждый день – безрезультатно.
А тут еще и дядя со своим запретом ходить в форт! Волки его пугают, видите ли… На мой вопрос относительно того, что волков они перебили на охоте, дядя ответил – один выводок разогнали, а не всех волков в округе… А один мой школьный приятель, между прочим, сказал, что видел в форте Убе Олаффсона – а он, между прочим, ушел в пограничье вместе с отцом! Если это правда… Тьфу ты! Чем так гадать, проще сбежать завтра с уроков и добраться до форта. И пусть хоть узапрещаются!
С этими мыслями я замахиваюсь колуном, разнося очередное полено – от работы по дому меня никто не освобождал. Тем более, что вот именно эта работа – колка дров – мне не в тягость. Мне под монотонное повторение давно ставших привычными действий – полено на чурбан-удар-следующее-удар-отложил колун-нагнулся-собрал-отнес в поленницу – даже думается легче.
За этой привычной, монотонной работой я даже не сразу заметил, как из-за дома вышли дядюшка с тетушкой. Точнее, даже не заметил, а… Затылком почуял, что на меня смотрят, а, когда обернулся – увидел их. Дядя, прихрамывая, неторопливо пошел ко мне, что-то неся в руке. Тетя осталась на месте, только смотрела на меня как-то… Странно.
Дядя остановился, не дойдя до меня пары шагов, постоял, опустив голову, как будто собираясь с духом, и, наконец, склонился в полупоклоне, одновременно протягивая двумя руками мне то, что нес – сверток из волчьей шкуры.
Я несколько мгновений стоял, непонимающе таращась на дядю, согнувшегося в неудобной (наверное) позе… Неудобной? Да, вот именно, у него же колено… Тут у меня в памяти зашевелились вбитые туда некогда нормы приличия и воспоминания о наших обычаях, которые мне прививал еще дедушка, и тогда я, сделав шаг навстречу дяде, в таком же полупоклоне взял сверток из его рук.
В душе что-то тревожно шевельнулось. Я смотрел на сверток, и мне почему-то совершенно не хотелось его разворачивать… Дядя, выпрямившись и сделав шаг назад, неотрывно смотрел на меня.
Под его взглядом я, разом решившись, распахнул шкуру – и яркое солнце пустило тусклый солнечный зайчик от скрытой до времени волчьей шкурой вороненой оковки новеньких кожаных ножен.
Скрам. Самый настоящий.
Скрам – это наш традиционный нож, который носят мужчины. Длинный (от фута до полутора) одноострый прямой широкий клинок, чуть сужающийся и плавно закругляющийся к острию, слегка изогнутая костяная или деревянная рукоять с проушиной, в которую продевается кожаный или шерстяной шнур. Говорят, умелые бойцы отбивались скрамом даже от меча… Когда-то меч и скрам были на поясе взрослого воина-кобольда так же привычны, как людям – ложка за обедом. Причем, в отличие от меча, скрам было прилично носить везде – даже в гостях у самых близких друзей, куда меч никогда не приносили. Потом мечи ушли в прошлое, заняли почетное место в сундуках родов и семей, а вот скрамы остались – как символ связи с теми временами, когда Всеотец, опираясь на свое копье и сопровождаемый четырьмя неизменными спутниками, еще бродил среди нас… Сейчас, правда, скрамы тоже не носят каждый день, но вот на каждом нашем празднике – это обязательный атрибут взрослого мужчины…
…И теперь дядя дарит его мне. Но… Почему?.. До моего шестнадцатого лета и предстоящего обряда посвящения - еще почти полтора года…
И тут мой взгляд падает на одну деталь, которая не бросилась мне в глаза сразу.
На шнурке рукояти, шнурке, сплетенном из нитей черного и зеленого цветов, цветов нашего клана, рядом с кистью, венчавшей шнур, висит еще один предмет – окованный в серебро волчий клык.
Знак старшего мужчины в семье.
И я чувствую, как скрам – новенький, тяжелый, настоящий боевой скрам, предмет мечтаний любого кобольдского мальчишки – жжет мне руки, как будто он раскален докрасна.
Волчий клык на скраме носил папа.
Носил. Папа.
А теперь он висит на скраме, который вручил мне старший мужчина в нашем роду – мой дядя…
В душе вдруг возникает что-то черное, кружащееся, как водоворот в омуте, как вода в проруби на реке…
Я больше не услышу знакомых шагов в коридоре школы. Я напрасно их ждал все это время.
Дядя… Вот зачем он уходил на волчью охоту. Вот почему не взял меня с собой. И вот почему запрещал мне идти в форт…
Поднимаю глаза на дядю. В глазах мокро и горячо. Пытаюсь непослушными губами вытолкнуть из себя одно единственное слово, вернее, вопрос – «папа?» - и не могу. Наверное, это глупо – ведь и так все понятно. Но в голове, где-то на самой кромке сознания, шустрой плотичкой крутится надежда, что все это – дядя с тетей, скрам с волчьим клыком в моих руках, необычно теплый зимний день, двор, город, мир – не настоящее, все это морок, бред, сон… Сейчас дядя скажет, что это ошибка, глупая шутка…
Дядя смотрит мне в глаза. Потом все же не выдерживает, опускает взгляд, вдруг зажмуривается – и кивает головой. Я слышу, как скрипят его стиснутые зубы. Слышу всхлип тетушки Агни – прижав к губам тыльную сторону ладони, она отворачивается в сторону.
И тогда я умер.
А кто-то другой, глядящий на этот солнечный мир моими глазами, моей рукой взялся за рукоять скрама и извлек его из ножен. Кто-то чужой, ничего не чувствуя, полоснул лезвием по коже левой ладони. Кто-то другой напоил клинок скрама кровью, текущей из ранки, и, глядя в лицо дяде, моими губами, но не моим голосом, в абсолютной тишине, охватившей мир, хрипло прокаркал клятву волка…