Страница 4 из 170
Глава 2
Жилой корпус – самое крупное из зданий академического комплекса. И, по-моему, самое старое. Точнее, выстроено поверх (или вокруг) гораздо более старого здания, чьи контуры еще угадываются, когда входишь в полуподвал – там расположены гимнастический зал и баня. Надо отдать должное, в отличие от солдат в том форте, в котором прошла немалая часть моего детства, кадеты здесь размещены со всем допустимым для будущих офицеров комфортом. Кубрики представляют собой весьма обширные и светлые помещения, в каждом из которых размещены по четыре кадета. Хотя в общей казарме мы тоже нажились вдоволь на первом курсе… Именно там я хлебнул больше всего тех идиотских проказ, что отпустили на мою долю все эти Коулды, Кроуфорды, Гриббиши и прочие «золотые мальчики» из числа тех, чьи родители считаются «высшим светом Арании». И именно там, в казарме, сложилась наша нынешняя компания… Как, собственно, и все остальные. А потом мы окончили первый курс, и, отстояв зрителями на первой в нашей жизни церемонии выпуска, переселились на третий этаж, где до нас квартировал выпускной курс…
Наши кубрики достаточно вместительны, чтобы в них расположились четыре кровати, тумбочки, два шкафа, и даже два легких кресла. Вот что в них не предусмотрено – так это столы, даже маленькие журнальные столики. По глубочайшему убеждению унтер-офицера Вернона О’Дуайта, отвечающего за наше обеспечение всем необходимым, а также за соблюдение порядка и дисциплины в жилом расположении, «стол нужен джентльмену исключительно в двух случаях: либо для письма, либо для приема пищи. Принимать пищу следует в столовой, но никак не в спальных комнатах; писать же все, что ему потребно, кадет нашей академии должен успевать в классных комнатах – либо на занятиях, либо во время, отведенное на самоподготовку. Из всего сказанного я усматриваю, что столы в спальнях вам совершенно ни к чему, джентльмены».
Вследствие этого, мы расположились кто где – Наль и Марк – в креслах, естественно, пододвинув их поближе, я – на кровати Марка, а Луис и вовсе удобно уселся на тумбочке, болтая ногами.
- Марк, разливай. – Луис решительно сунул бутылку в руки Марку. Троих ее товарок он только что аккуратно поставил рядком возле тумбочки, на которой сидел. – Ты с твоей педантичностью совершенно точно разольешь всем поровну, никого не обидев. Торви, тащи кружки.
- Такое вино – и из солдатских кружек? Воистину, для Вас не существует решительно ничего святого, прапорщик Данге… – с этими словами Марк достал из кармана складной нож, разложил лезвие перочинника и аккуратно срезал сургуч. Затем, убрав лезвие, разложил штопор и начал плавными движениями ввинчивать его в пробку. Я поймал себя на мысли, что слежу за плавными, выверенными движениями Марка, как за каким-то священнодействием.
Легкий скрип, негромкий хлопок – пробка покинула привычное место.
- Дадим вину слегка подышать, - произнес Марк, аккуратно скручивая пробку со штопора.
- Некогда! – безапелляционно заявил Луис, - разливай давай!
- Ты торопишься так, как будто это вино ты украл у Бульдога, и спешишь выпить его до того, как разгневанный майор Доусон заявится сюда… Не переживай так, он с супругой на курорте.
- Ну, с происхождением вина ты дал маху…
- Сколько ты за него заплатил, если не секрет? И откуда у тебя столько денег? – Марка, казалось, волнует только это.
- Да какая разница? Что же до денег – я же сказал, что получил их у казначея. Если вы забыли, то наш доблестный военный департамент раскошеливается для каждого из выпускников военно-учебных заведений на подъемные… Мне, как прапорщику, полагается двести тридцать полновесных скаттеров, между прочим. Вам, как лейтенантам (пардон, вторым лейтенантам!) – по триста, а корнет Коулд вообще получит триста тридцать, курицын сын – он же у нас кавалерист, ему еще и на покупку лошади причитается… Хотя хорошо, что он не дотянул до ваших эполет – ведь тогда бы он получил четыреста, что было бы совершенно возмутительно…
- Погоди, погоди… - Наль резко посерьезнел. – Финансовый аттестат ты должен был получить на руки только вместе с предписанием о назначении в часть. Ты что… Уже?..
- Ага… Ляфорс отловил меня сегодня, когда я перелезал через ограду кладбища Старых Вязов, возвращаясь от… С ночной прогулки. Всеединый знает, что он забыл там в такое время… Увидев меня, он в своей неподражаемой и абсолютно невозмутимой манере выразил уверенность, что я вряд ли намерен посещать сегодняшний училищный бал, ибо настоящий офицер не появится на торжестве, когда его мундир в таком плачевном состоянии. Кстати, вы на бал идете?
- Нет уж, уволь, - отозвался я. – Коулд наверняка заявится туда в своем восхитительнейшем парадном мундире серебряных гусар, на примерки которого он вот уже два месяца бегает все увольнительные; а обтянутая белыми чакчирами задница Коулда – совершенно не то воспоминание, которое я хотел бы сохранить о последнем бале в академии…
- Ну так отвесь по этой заднице хорошего пинка – и последним воспоминанием об академии станет воспоминание о славной дуэли!
- Увы. Я бы сам с удовольствием украсил задний фасад Коулдовых штанов отметиной своего каблука, но для «оскорбления действием» он должен дать весомый повод, - отозвался Наль. – Только тогда возможно развитие событий, которое окончится вожделенным пинком и дуэлью. А повода Коулд не предоставит, будь уверен – наш Торви научил его осторожности еще на первом курсе. А за «оскорбление действием» без повода Торварда ждет только разжалование и пятнадцать лет рядовым в арестантских частях пограничного легиона. Да и сам воздержись от фраз из разряда «курицын сын», потому как тот же Коулд не преминет этим воспользоваться, как «оскорблением словом» в адрес своего рода, а конкретно, своей матери… Так что не давай Торви столь вредных советов, и вернись, будь добр, к своему общению с Ляфорсом…