Страница 124 из 170
- Со всеми. На бастионы. – Отвечает старик глухим голосом.
- Какие бастионы!.. Ты же старый!! Ты еле ходишь!!! КУДА ТЕБЯ НЕСЕТ, СТАРЫЙ ТЫ ХРЕН?!!! – голосит девчонка.
Старик останавливается, и, склонив голову, смотрит на девочку, как мне отсюда кажется, удивленно.
- «Старый хрен»… - глуховатый голос старика звучит укоризненно и… весело?!.. – Так-то ты, Виллю Эйнардоттир, разговариваешь со своим прадедом и хранителем памяти рода? Разве я этому тебя учил?
Девочка секунду смотрит старику в лицо, а затем ломается, утыкается лицом ему куда-то в овчинную безрукавку на животе, обхватывает руками. Плечи ее вздрагивают.
- Деда… - всхлипывает она. – Как же… Как же мы… Без тебя… Ведь мы… Ведь ты же…
- Я слишком стар, как ты и сказала, - качает головой старик. – Слишком стар – чтобы построить хижину, пахать землю, охотиться… Слишком стар, чтобы позаботиться о вас. Я слишком стар даже для того, чтобы нести на руках Хринга и Вигдис, когда они устанут…
- Я сама буду их нести, только не уходи!!! – девочка отчаянно вскидывается, смотрит в лицо старику. – Деда… У нас же никого кроме тебя… - младшие дети вцепляются в штаны старика, слышно, как они, всхлипывая, уверяют его, что они не устали, они сами пойдут, только…
Старик медленно поднимает руку и ласково гладит девочку по голове.
- Эххх, лисята… Виллю… Ты правильно сказала – я еле хожу. Пока у нас была повозка, это не имело такого значения, но теперь… Нам никто не позволит загнать повозку на паром…
- Мы можем привязать Обжору к плоту и пустить вплавь! Он сильный, он переплывет!!! А потом ты сядешь верхом…
Старик невесело засмеялся.
- Виллю, я никогда не ездил верхом. Даже если наш мерин позволит мне сесть ему на спину… Я слишком стар и бессилен. Сколько я продержусь? Час, день? А когда я, без седла и потника, намну ему холку? Что дальше?.. Нет, дети… Так или иначе… Но вам придется оставить меня. Так что лучше сделать это сейчас, когда вы можете проводить меня, как воина, уходящего в бой… А не тогда, когда оставите обессиленного на обочине дороги на расправу «медведям», и будете уходить, медля, поминутно оглядываясь и теряя драгоценное время на укоры себя самих за то, что не в силах изменить…
- Деда… - чувствуется, что девочка почти смирилась, но все равно, пытается найти хоть какую-то причину, чтобы заставить старика остаться с ними… Хотя бы на день или на час. – Деда… Ты же слепой почти…
- Для того, чтобы, как когда-то, бить соболя в глаз – да. – Пожимает плечами старик. – Но с этой старушкой, - старик поднимает руку, и становится виден древний кремневый мушкетон с расширяющимся раструбом дула, который он нес, - С этой старушкой мне и не нужно целиться – главное, выстрелить в сторону врага… А если Всеотец будет ко мне благосклонен – я успею перезарядить, благо глаза мне для этого и не нужны, и выстрелить еще раз…
Какая-то женщина – похоже, из клана МакБран, подходит к старику, кланяется, что-то негромко говорит ему. Старик кивает. Женщина приседает, гладит младших детей по головкам, берет их за руки.
- Деда! – вдруг отчаянно вскрикивает младшая, вырываясь. - Дедааа! Ты так и не рассказал мне историю нашего рода! Ты ведь обещааал!!!
Старик, опираясь на свой древний мушкетон, тяжело опустился на одно колено, затем положил руку на голову малышки. Та затихла, хлюпая носом.
- Обещал, - негромко произнес старик. – И Всеотец, когда я увижу его, спросит с меня за невыполненное обещание… Как и за все другие, что я оставлю неисполненными, уйдя сейчас. Но вы все, - старик обвел детей взглядом, - Должны понимать главное. С моей смертью наш род не умрет – умрет только старая история нашего рода. Исчезнут многие славные имена, это правда, и этого жаль – но вы, последние из нашего рода Кнута, ветви Краснобородого – вы уйдете для того, чтобы написать новую историю. Может быть, - старик кривовато усмехнулся, - вы начнете ее с того, что старый Торир, прежний хранитель памяти рода, остался на правом берегу Хэльфэльвена, дабы дать вам уйти подальше от наступающих на пятки «медведей», унеся с собой старые легенды рода… И ваши дети вспомнят с благодарностью и меня, и тех из наших предков, чьих имен они теперь не узнают, но которыми по праву могут гордиться! Так что идите – и не оглядывайтесь. И сделайте так, чтобы наш род жил и крепнул дальше!
С этими словами старик, кряхтя, поднялся и хотел было повернуться, но, что-то вспомнив, посмотрел на мальчика.
- Хринг, - произнес он. – Я не лишаю тебя права на месть… Но поклянись мне сейчас, копьем Всеотца и громовым молотом поклянись, что, если решишь встать на этот путь – то не раньше, чем вручишь скрам своему третьему сыну. Не раньше! – малыш, запинаясь, пробормотал слова клятвы. Старик кивнул. – Хорошо. Теперь я спокоен. Идите, дети. Идите… И не оглядывайтесь.
После чего старик выпрямился во весь рост – он оказался весьма высок для кобольда, да еще по-стариковски костляв, из-за чего казался еще выше, а худые руки его, в которых он нес мушкетон, казались непомерно длинными. Загребая ногами и подслеповато щурясь, он пошел куда-то к центру наших позиций.
Не оглядываясь.
…День уже клонился к вечеру, когда последние из беженцев вступили на паромы, и отправились на левый берег; тогда же примчался взмыленный патруль, донесший, что передовой отряд «северян» не далее, чем в двух милях от нас. Тогда старый МакУолт сказал, чтобы мы отходили к паромам, только орудия придется оставить – «у нас есть, кому за них встать», - сказал старик. – «Пуганем северных медведей напоследок, да остудим излишне горячие головы. Пока они подтянут пушки и будут расстреливать позиции – вы успеете уйти и сжечь паромы»…
…Мы действительно успели переправиться. Первые нестройные ружейные залпы мы услышали уже на левом берегу черной реки Хэльфэльвен, когда все три плота, обложенные хворостом, уже горели ярким пламенем. Затем, уже выйдя на дорогу, ведущую в Йоккехольм, мы услышали артиллерийскую канонаду; потом канонада стихла, громыхнула еще пара нестройных залпов, сменившаяся вспышкой частой пальбы; потом пальба сменилась несколькими одиночными выстрелами, а затем… Затем настала тишина…