Страница 87 из 124
Я молча поднял руку, призывая эту толпу к молчанию, но на мой жест никто не обратил внимания. Пришлось достать из наплечной кобуры пистолет и выстрелить в воздух. Крики как ножом отрезало, и в зале воцарилась тяжёлая тишина, прерываемая только дыханием людей. Того, что кто-то на улице услышит выстрел — я совершенно не опасался. В этом заверил меня Артур Усениус, а ему я верил.
— Если для вас Суоми — родина, то почему вы собрались вступить в германскую армию? Чтобы убивать наших братьев финнов, которые как добровольцы воюют на фронте? С чего вы решили, что Германия победит? И с чего вы вообще решили, что эта победа принесёт независимость Финляндии? — с каждым заданным вопросом я распалялся всё больше и больше. — Вот ты, Лаури, — наставил я пистолет на дернувшегося в испуге мужчину, продолжавшему полулежать на полу и держаться за ударенное плечо. — Я думал, что ты взрослый и сознательный. А ты ещё ребёнок несмышлёный, как вот эти, — я кивнул на остальных. — У тебя семья, жена, дочь, отец — уважаемый человек и ректор университета, а мама твоя какие хорошие рассказы пишет. Ты о них подумал, когда решил пойти добывать независимость через службу кайзеру? Ведь о твоём поступке бы узнали. И что с ними стало бы? Или ты, Лаури Леппянин? — я перевел ствол пистолета на юношу с длинными, ниже плеч волосами. — Ты же только в прошлом году закончил академию изящных искусств. Твои работы на осенней выставке очень высоко оценили в академии художеств. Ты даже грант получил от русской императрицы. А теперь готов идти в грязные окопы, где и помрёшь от дизентерии или от осколка в живот. Оно тебе надо?
— Ну и к чему эти вопросы, Хухта? — спросил с пола смелый Мальмберг. — Каждый собравшийся здесь, уже сделал свой выбор. Ты лучше озвучь свои предложения. Надеюсь, они у тебя есть? Или вы нас собираетесь прикончить и прикопать?
— Ага, под лёд спустить. Привязать к ногам двухпудовые гири и — в прорубь на главном фарватере. Вас там долго не найдут, — подал голос и Усениус, специально нагнетая обстановку.
— Вы так не сделаете! — раздался из толпы совсем юный голос.
— Почему — нет, Эйно? — наигранно удивился Усениус, моментально узнав говорившего. — Какой нам смысл тебя отпускать? Ты же вместо того, чтобы стать врачом и вернуться в родной Карлебу, решил на фронт податься. А ведь тебе стипендию на учёбу «Хухта-Групп» выделила. И ты вот так просто решил взять и похерить свой шанс выйти в люди, и вообще — свою жизнь? Раз она тебе не нужна, то какая разница где ты закончишь её? В окопах под Варшавой или в проруби возле артиллерийского острова?
— В общем так, парни. У вас есть три варианта того, как поступить, — я перенял эстафету у Усениуса. — Первый вариант — мы вас сдаём жандармам, со всеми вашими списками, прокламациями и протоколами заседаний. Вы — совсем идиоты, вести письменный протокол тайного совещания? — не выдержал я.
— Мы — идиоты, — подтвердил лежащий на полу Мальмберг. — Я об этом Вяйнё Кокко уже говорил. Да что толку. Давай, Хухта, не останавливайся. Огласи остальные варианты.
— Огласить весь список, говоришь, — усмехнулся я, вспомнив знаменитую фразу из фильма моего предыдущего мира. — Хорошо. Оглашаю. Второй вариант — вы, всем своим стадом, записываетесь в добровольцы формируемой в Гельсингфорсе первой финской добровольческой дивизии. Всё! Варианты кончились.
— Но вы говорили про три, — послышался чей-то робкий голос из толпы.
— А третий вариант я уже озвучил, — вышел вперёд Артур Усениус. — Гири на ноги, ножом по горлу — и в прорубь.
— А если мы согласимся, но пойдём в полицию и всё расскажем, — никак не мог уняться Лаури Мальмберг. — Нас вон сколько. Нам поверят.
— Зато у нас есть все ваши документы и все ваши лидеры. Погостят у нас, пока вы на фронт не уедете. Ну, или можете променять фронт на гостеприимный Шпицберген с поражением в правах всех ваших родных. И поверьте, я приложу все усилия, чтобы вас передали мне на перевоспитание.
— Выходит выбора-то особо у нас и нет, — выдохнул кто-то из задних рядов. — Вот как знал, что всё это плохо закончится. Так нет, всё равно захотел поучаствовать.
— Ну почему? Шахтёры у меня на Шпицбергене неплохо живут. Вернётесь в княжество через пять-десять лет и устроитесь на службу дворниками или грузчиками. Тоже уважаемые профессии. А можете пойти добровольцами. Вы, с вашим-то образованием, вряд ли попадёте в окопы. Того же Эйно Тюри, с его начальным медицинским образованием, сразу можно в фельдшеры записывать, а инженер Мальмберг вполне может возглавить ремонтное подразделение или походную электростанцию. Это в германских войсках вам финский и ваше образование не пригодились бы, и вы месили бы грязь в окопах, как простые стрелки. А у нас нехватка кадров. К тому же, этот вариант — запись в добровольцы, автоматически делает вас героями в глазах общества и родни. В общем, решайте. Час времени вам даю.
— Ты думаешь, от них не будет проблем, если они запишутся в добровольцы? — поинтересовался у меня Усениус, когда мы покинули здание виллы и вышли на свежий воздух.
— Конечно, будут. Я в этом и не сомневаюсь. Там половина из местного бомонда. Они точно попытаются отвертеться от наказания через своих родителей и родственников. Но это уже мои проблемы, как их всех приструнить.
— А если они на фронте перебегут к германцам?
— Вот тогда они точно станут предателями. Ладно, будущее покажет. Я сейчас к Фоккеру съезжу. А ты организуй транспортировку задержанных в казармы финляндского флотского экипажа. Я сразу туда подъеду.
— А они не откажутся? Не предпочтут ссылку?
— Там слишком мало взрослых и опытных людей. Основная масса — юнцы. Которые боятся, что об их проказах узнают родители. Они больше всего на свете боятся маминых наказаний и лишения карманных денег. Так что — как миленькие пойдут в добровольцы, в надежде, что оттуда их вытащат те самые маменьки и папеньки. Наивные.
……
Март 1915 года. Лондон. Букингемский дворец.
— Отец, я её люблю и не намерен отступаться от своей просьбы! — горячился девятнадцатилетний принц Альберт. — Если вы не дадите мне разрешения на наш брак, то мы обвенчаемся тайно и уедем во Францию, где я уйду добровольцем на фронт! Вот!
Георг V, смотрел на своего второго сына и не мог нарадоваться. Их тихоня и скромник, страдавший до тринадцати лет довольно сильным заиканием, незаметно превратился в статного красавца и даже обзавелся не только своим мнением, но и девушкой.