Сложные отношения

— Долги моего отца частично погашены. Оставшаяся сумма реструктуризирована. Моя компания выходит на операционную прибыль. Прошу суд закрыть дело о банкротстве в связи с отсутствием состава для дальнейшего производства.

— Возражения? — судья смотрит на Демьяна.

— Нет, — его голос низкий, хриплый. Как будто он не спал неделю. Или кричал. — Поддерживаю.

Судья кивает, ставит печать. Всё кончено. Формально — свободна.

Но не внутри.

Выхожу в коридор. Он — следом. Я слышу шаги. Тяжёлые, быстрые. Догоняет у выхода на лестницу.

— Вероника.

Я замираю. Спина прямая, руки сжаты в кулаки.

— Что тебе нужно?

— Поговорить.

— Не о чем.

— Ты взяла деньги.

— Верну. С процентами.

— Я не просил возвращать.

— А я не просила переводить.

Он обходит меня, встаёт напротив. Я смотрю в пол, не поднимаю глаз.

— Посмотри на меня, — просит.

— Не хочу.

— Потому что больно?

Я молчу. Комок в горле не даёт дышать.

— Помощь не принимаешь, — говорит тихо. — Гордость. Любовь — не принимаешь. Тоже гордость?

Я поднимаю взгляд. Его лицо — серое, осунувшееся. Под глазами залегли тени, скулы заострились. Он действительно превратился в тень.

— Не путай гордость и самосохранение.

— Ты боишься?

— Да. Боюсь. Боюсь, что ты уйдёшь, когда я привыкну. Боюсь, что всё это — иллюзия. Боюсь, что я для тебя — игрушка. Проект. Очередная сделка.

— Никогда.

— Слова, Демьян. Только слова.

Он протягивает руку. Я отшатываюсь.

— Не надо. Не трогай.

— Почему?

— Потому что если ты дотронешься, я сломаюсь. А я не хочу сломаться. Я хочу быть сильной.

— Сильной? — горькая усмешка. — Сильной — одной? Без права на ошибку? На слабость? На любовь?

— Да.

— Это не сила. Это трусость.

Он попал в точку. У меня перехватывает дыхание.

— Помощь не нужна, — выдавливаю. — Я сама справлюсь.

— Справляешься? Сидишь в пустой квартире, пьёшь кофе литрами, не ешь, не спишь. Я знаю. Я всё знаю, Вероника.

— Следишь?

— Забочусь.

— Не надо.

— Поздно.

Он делает шаг. Я — назад. Упираюсь в стену.

— Отойди.

— Нет.

— Я вызову охрану.

— Вызывай. Я всё равно не уйду. Не сегодня.

— Почему?

— Потому что если я уйду сейчас, то потеряю тебя навсегда. А это хуже, чем любой страх.

Я зажмуриваюсь. Слышу его дыхание — неровное, горячее. Потом чувствую — ладонь на моей щеке. Мягко. Боязливо.

— Открой глаза, — шепчет.

Открываю. Смотрю в серое, родное, измученное лицо.

— Я тоже боюсь, — говорит. — Боюсь, что не оправдаю твоих ожиданий. Боюсь, что ты уйдёшь снова. Боюсь, что однажды проснусь и пойму — это был сон. Но я готов рискнуть. А ты?

— Я… не знаю.

— Подумай. Но не слишком долго. Я ждал три года. Ещё один день — переживу. Но неделю молчания — больше не выдержу.

Он убирает руку, отступает. Разворачивается и уходит. Не оглядываясь.

Я смотрю ему вслед. Спина прямая, плечи расправлены — броня на месте. Но я видела трещины. Он показал их мне.

Выхожу из здания суда. На улице — солнце. Не по-осеннему яркое, резкое. Щиплет глаза. Или это слёзы.

Сажусь в такси, называю адрес. Старая квартира. Пыль. Одиночество.

Но внутри, там, где жил страх, теперь что-то шевелится. Не уверенность. Надежда.

Он сказал: «Я готов рискнуть». А я?

Я достаю телефон. Пишу одно слово: «Жди».

Отправляю.

Звонок через секунду. Его голос — хриплый, сбитый.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно. Но не сейчас. Дай мне день.

— День. Ровно. Через день я приеду.

— Договорились.

Сбрасываю. Прижимаю телефон к груди. Плачу. Впервые за неделю — не от страха. От облегчения.

День. Всего один день.

Я справлюсь.

Глава 12. Внезапная болезнь

Жар пришёл ночью. Сначала просто озноб — я накинула плед, включила обогреватель. Потом начала ломить кости, а под утро градусник показал тридцать девять и пять. Я не помню, когда в последний раз болела. Наверное, ещё в университете. До папиной смерти. До долгов. До него.

Сейчас я лежала на диване в старой квартире, смотрела в потолок и чувствовала, как тело горит. Воды рядом нет. Лекарств — тоже. Телефон валялся на полу, куда упал, когда я пыталась встать и чуть не рухнула.

Одиночество. Настоящее, физическое. Оно хуже температуры. Оно высасывает силы, когда и так уже ничего не осталось.

Я закрыла глаза. В бреду мерещились лица — отца, мамы, которую я почти не помню. А потом — он. Демьян. Стоит у окна в пентхаусе, смотрит на огни города и улыбается. Но не мне. В никуда.

— Не уходи, — прошептала. Или только подумала. Не знаю.

А потом — стук в дверь.

Я не открыла. Не смогла бы, даже если б захотела. Но дверь открыли — ключом. Я слышала шаги в коридоре. Тяжёлые, быстрые. Потом — его голос:

— Вероника?

Демьян. Откуда? Как?

Он появился из темноты, нагнулся надо мной, коснулся лба. Рука холодная, сухая. Приятно.

— Ты горишь, — сказал глухо. — Чёрт, как же ты горишь.

— Откуда ты… — прохрипела.

— У тебя запасной ключ под ковриком. Глупое место.

— Ты не должен…

— Заткнись, — без злости. Устало. — Я должен. Лежи.

Он ушёл на кухню. Я слышала, как гремит посудой, льёт воду. Вернулся с кружкой чая и аптечкой, которую нашёл в шкафу — я даже не знала, что она там.

— Пей.

Горячий, с мёдом. Откуда мёд? У меня не было мёда.

— Ты принёс?

— Да. И лекарства. Пей, сказал.

Я послушно глотала, обжигалась, кашляла. Он сидел рядом на полу, на старом ковре, в своём дорогом костюме. Смотрел, как я пью, и молчал.

— Зачем ты пришёл? — спросила, когда чашка опустела.

— Ты не ответила на звонок. Пять часов.

— Спала.

— У тебя температура. Ты бредила.

— Что я говорила?

— Не важно.

— Демьян.

— Звала меня. Сказала «не уходи».

Я закрыла глаза. Стыд обжёг сильнее жара.

— Бред.

— Знаю. Я всё равно здесь.

Он помог мне лечь, укрыл пледом. Толкнул журнальный столик, придвинул кресло, сел. Взял с полки книгу — ту самую, с папиной подписью, которую я привезла из пентхауса перед уходом.

— Что ты делаешь? — спросила.

— Буду читать. Тебе нужно отвлечься.

— Не надо.

— Надо. У тебя голова болит от мыслей. Я заглушу их.

И он начал читать. «Мастера и Маргариту». С места, где папина закладка. Голос низкий, ровный, без эмоций — но каждое слово ложится на жар, как холодный компресс.