Сложные отношения

Я уже верила. Уже любила. Уже думала, что это навсегда.

А потом папа умер. Долги остались. Друзья отвернулись.

Ничего не вечно. Особенно счастье.

Я смотрю на кулон. Он прекрасен. Как эта ночь. Как его слова.

Но слова — это воздух. А сапфиры не греют, когда ты одна.

Я встаю. Нахожу свою одежду — платье, туфли. Вчера они летели на пол, я помню, как смеялась, когда он ловил меня и кружил по спальне.

Сейчас я надеваю их молча. Не смотрю на кровать — там слишком много всего, от чего нельзя оторваться.

Кулон я кладу на стол. Рядом с ключом от библиотеки.

Пишу записку. Короткую. Тоже без подписи.

«Я не могу. Слишком боюсь. Извини. В.»

Беру сумку, которую вчера бросила у входа. Проверяю — паспорт, карты, телефон. Всё.

Выхожу в коридор. В пентхаусе тихо. Его нет — уехал? Или просто затаился в западном крыле? Не знаю. Не хочу знать.

Потому что если он выйдет сейчас, я не уйду.

А остаться — значит, снова поверить. Снова рискнуть. Снова отдать себя в руки мужчины, который — что? Доказал? Он собрал библиотеку отца. Он ждал три года. Он сказал, что влюбился.

Но папа тоже говорил, что любит маму. А потом изменил. Не при ней — при деньгах. Променял семью на рискованные контракты, которые в итоге его и убили.

Я не хочу быть как мама. Которая ждала. Которая верила до последнего.

Лифт едет вниз слишком быстро. Я выхожу в холл, киваю консьержу — он удивлён, но молчит. Сажусь в такси, называю адрес своей старой квартиры.

Той, которую не продала, потому что некуда было идти.

Машина отъезжает. Я смотрю на окна пентхауса. Сорок первый этаж. Там, за стеклом, спит его библиотека. Мои книги. Его обещания.

— Девушка, вы в порядке? — спрашивает таксист.

— Да, — отвечаю. И тут же понимаю — нет.

Всё внутри разорвано. Я хочу вернуться. Бежать обратно, упасть ему в ноги, сказать, что я дура. Что страх — плохой советчик. Что лучше гореть и сгореть, чем замёрзнуть в одиночестве.

Но я не разворачиваюсь.

Потому что если я сейчас вернусь, то когда в следующий раз страх накроет — я сломаюсь окончательно. Лучше сломаться сейчас. Быстро. Без свидетелей.

Ключи от квартиры всё ещё у меня. Я открываю дверь, захожу. Здесь пахнет пылью и заброшенностью. Холодно. Темно.

Сажусь на диван, обхватываю колени.

Телефон молчит. Я проверяю — ни звонков, ни сообщений.

Он не звонит.

Правильно. Зачем? Я ушла. Я оставила ключ. Я написала «извини».

Какое право я имею ждать, что он побежит за мной?

Никакого.

Но внутри, в том месте, где живёт надежда, всё равно теплится: а вдруг?

Час. Два. Три.

Тишина.

Я ложусь на диван, укрываюсь старым пледом. Он не пахнет Демьяном. Не пахнет домом. Только пылью и сожалением.

Закрываю глаза.

Перед сном я вспоминаю его губы. Его руки. Его шёпот: «Ты — лучшее, что случилось со мной».

А потом — пустота.

Я просыпаюсь от того, что телефон дрожит. Одно сообщение.

«Я люблю тебя. Не убегай. Д.»

Я смотрю на экран. Пальцы застывают над клавиатурой.

Написать «я тоже»? Или «прости»? Или просто приехать?

Я выбираю четвёртое.

Ничего.

Выключаю телефон, ложусь обратно.

Слёзы текут сами. Я не вытираю.

Наверное, это правильно. Наверное, так надо.

Но внутри, в том месте, где живёт страх, поселилось ещё кое-что.

Сожаление.

Оно хуже. Оно не кричит. Оно шепчет: ты могла бы быть счастливой. Но ты выбрала безопасность.

Безопасность — это одиночество.

Я закрываю глаза и снова плачу.

За окном — вечер. Дождь. Как в ту ночь, когда он протянул мне плед.

Тогда я сказала «нет». Сейчас — «прощай».

Хотя на самом деле — «помоги».

Но он не слышит.

Или слышит, но не придёт.

Потому что даже у олигархов есть гордость.

А у меня — страх.

Мы квиты.

Глава 11. Неделя молчания

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Я считала каждую.

В пентхаус я не вернулась. Демьян не звонил. Ни разу. Только то одно сообщение: «Я люблю тебя. Не убегай». А потом — тишина. Такая плотная, что закладывает уши.

Я бросилась в работу. Это единственное, что спасало от мыслей о нём. Кредиторы отца дали отсрочку до конца месяца — последнюю. После — арест счетов, имущества, всего, что осталось. Я сутками сидела над отчётами, ела вёдрами кофе, спала по три часа на диване.

Одна.

Без его кофе по утрам. Без записки на тумбочке. Без пледа, который пахнет лесом.

Кулон я оставила на столе. Но каждую ночь просыпалась и тянулась к шее — проверить, на месте ли. Пустота.

Он тоже не спал. Я знала. Источник? Слухи. Деловые партнёры шептались: Демьян Волков работает как одержимый, закрывает сделки одну за другой, не вылезает из офиса. Говорят, похудел, осунулся, превратился в тень.

Мою тень.

Потому что я чувствовала — он рядом. Не физически. По-другому. Как будто между нами натянута нить, и каждый дёргает, проверяет, порвалась ли.

Не порвалась.

На шестой день моя секретарша, перепуганная насмерть, сообщила, что некий анонимный благотворитель перевёл на счёт фирмы пять миллионов. Безвозмездно. Я сразу поняла — кто.

— Верни деньги, — сказала в пустоту. Но вернуть было некому — отправитель значился как «Добровольное пожертвование».

Я закусила губу. Гордость кипела. Но деньги были нужны. Кредиторы не ждут, пока я разберусь в своих чувствах.

Оставила. С условием — выплачу, как только встану на ноги.

На седьмой день — суд.

Банкротство отца. Формальное закрытие дела, поскольку долги частично погашены. Я должна была присутствовать как представитель наследников. Он — как основной кредитор, выкупивший долги.

Зал суда. Запах казённых папок, старого дерева, дешёвого кофе из автомата. Я сижу на скамье для истцов, сжимаю папку с документами. Пальцы ледяные.

Он входит через минуту после меня.

Я не смотрю. Но чувствую — как жар от его тела, как смена давления в комнате. Люди оборачиваются, шепчутся. Он один — без адвокатов, без свиты. Чёрный костюм, бледное лицо, под глазами тени, каких я раньше не видела.

Он садится через проход. Не рядом. Но достаточно близко, чтобы я слышала его дыхание.

Судья монотонно зачитывает бумаги. Я не слушаю. Все силы уходят на то, чтобы не повернуть голову.

— Свидетельница Вероника Андреевна, вам слово.

Я встаю. Голос ровный, как у чужой.