Сложные отношения

Глава 1. Аукцион надежд

Я чувствую запах денег. Нет, не тех, что пахнут типографской краской. Других — дорогого табака, который курят победители, кожи итальянских кресел, в которые утопают их задницы, горького миндаля из бокалов с тридцатилетним скотчем. Всё это сегодня не для меня.

Мой лот ушёл с молотка за треть стартовой цены.

Пальцы сжимают бокал с минералкой так, что вот-вот лопнет хрусталь. Я не пью. Не потому, что принципы — просто если сейчас глотну шампанского, меня вывернет на паркет этого проклятого зала. Слишком много всего внутри. Комок в горле размером с кредитную задолженность отца.

— Жаль, Вероника Андреевна. Действительно жаль.

Голос слева. Кто-то из старых партнёров папы. Я не помню имени — память выключила всё, что не касается цифр. А цифры красные. Кровоточат.

— Спасибо, — выдавливаю улыбку. Ту самую, которую натренировала за полгода после похорон. Она не касается глаз. Никогда уже не коснётся.

Отворачиваюсь к окну. За панорамным стеклом — огни мегаполиса. Миллиарды лампочек, и ни одна не горит для меня. В отражении вижу женщину в чёрном платье, которое взяла напрокат. Чужое. Всё чужое.

Кроме долга. Этот — мой, родной.

Зал гудит. Люди разбредаются по фуршетным столикам, обсуждают сделки, перетекают из одной группы в другую, как шарики ртути. Я стою у окна, потому что это единственное место, где ко мне не подходят. Кроме того, кто подошёл.

Тень падает на моё отражение.

— Вы сегодня проиграли, — голос низкий, без намёка на сочувствие. Даже без самого сочувствия. Просто констатация факта.

Обернулась. И сразу пожалела.

Высокий. Слишком. И плечи — под пиджаком ручной работы угадывается не спортзаловский рельеф, а что-то другое. Тяжёлое. Опасное. Я таких знаю — они не играют по правилам, они правила пишут на салфетках в закрытых клубах.

— Вы, наверное, хотели сказать «сожалею», — мой голос ровнее, чем я ожидала. Спасибо, папа, научил держать лицо при любых раскладах. — Принято.

Он усмехается. Уголком губ. Без тепла.

— Я не говорю того, чего не чувствую.

Демьян. Без фамилии. Потому что её здесь все знают. Олигарх, который скупает компании, как дети — наклейки. В прошлом году его состояние выросло на сорок процентов, пока моё — нет, не моё, отцовское — рушилось как карточный домик.

— Тогда зачем подошли? Добить?

Глупо. Я знаю, что глупо. Но внутри всё кипит, и если не выпустить пар сейчас, то потом он вырвется слезами в такси. А я не позволяю себе плакать с того дня, как подписала последнее соглашение о реструктуризации.

Он делает шаг. Теперь между нами меньше метра. Пахнет от него не табаком. Чем-то горьковатым, древесным, с едва уловимой цитрусовой нотой. Дорого. Очень. И холодно.

— У вас есть полгода, — говорит тихо, почти шёпотом. — Полгода, и банкротство. Вы это знаете.

— Откуда вам?

Он не отвечает. Только смотрит. Серые глаза. Нет, стальные. С отливом, который я не могу назвать — там нет ничего человеческого. Только расчёт. И что-то ещё. Что-то, от чего у меня немеют кончики пальцев.

— Я предлагаю сделку.

В голове — пустота. А потом — красная лампочка. Не подписывай ничего. Не верь. Папа тоже верил партнёрам.

— Не интересует.

— Вы не выслушали.

— Вы не тот, кто дарит подарки без условия.

— Верно.

Коротко. Жестко. Он не отрицает.

Я делаю глоток минералки. Вода обжигает пересохшее горло. Бокал дрожит — я замечаю это раньше, чем он. Опускаю руку, прячу дрожь в складках юбки.

— Год. Я оплачиваю все долги вашего отца. Полностью. Вместе с процентами и штрафными санкциями.

Отец должен двенадцать миллионов. Я считала эту цифру ночами, умножая на проценты, деля на остатки, загибая пальцы в темноте спальни. Двенадцать. Это не просто сумма. Это приговор.

— Что взамен?

— Брак. Фиктивный. На год.

Воздух застревает в лёгких. Я смотрю на него, пытаясь найти следы сумасшествия. Нет. Всё на месте. Спокойное, даже скучающее лицо. Поправил галстук — движение автоматическое, отточенное.

— Вы… вы предлагаете мне выйти за вас замуж?

— За фиктивного мужа. Формально. С контрактом, правилами, сроками. Никаких обязательств, кроме публичных выходов и проживания в моём пентхаусе.

— Зачем вам это?

Пауза. Секунда. Две. Он смотрит на огни за окном, и в отражении я замечаю — нет, не уязвимость. Что-то другое. Усталость? Или мне кажется?

— Деловой имидж. Потенциальным партнёрам нужен семейный человек. Жена из хорошей семьи, с образованием, без скелетов в шкафу. У вас — чистая репутация.

— У меня — банкротство отца и долги.

— Это поправимо.

Он говорит так, будто речь о покупке новой рубашки. Не о жизни. Не о моей жизни.

— Я подумаю.

Вру. Уже подумала. Уже знаю ответ. Потому что у меня нет выбора. Ни одного.

Но гордость — последнее, что у меня осталось. Я не продам её за один вечер. Пусть подождёт.

Он кивает, достаёт из внутреннего кармана пиджака визитку. Чёрную. Только имя и телефон. Ни должности, ни логотипа. Знает, что я знаю, кто он.

— Завтра в десять. Мой офис.

— Я не сказала «да».

— Скажете.

Уверенность, от которой хочется вцепиться ему в лицо. Или расплакаться. Или то и другое вместе.

Он уходит. Бесшумно. Как и появился.

Я остаюсь у окна. В руке — визитка. Острый угол впивается в ладонь. Больно. Хорошо. Боль напоминает, что я ещё жива.

Отец когда-то сказал: «Никогда не продавай себя дёшево». Он не уточнил, сколько стоит год жизни в золотой клетке. Двенадцать миллионов. Видимо, ровно столько.

Я не плачу. Не в этот раз.

Внизу, на парковке, урчит двигатель его «Майбаха». Или мне кажется. Или я просто уже запоминаю звуки, которые приносят деньги.

Завтра в десять. Я приду.

Потому что гордость не накормит сотрудников отцовской фирмы. А долги не рассосутся сами. И потому, что в глубине, там, куда я боюсь заглядывать, живёт крошечная, глупая, отчаянная надежда: а вдруг это не ловушка?

Вдруг ему действительно нужна только «жена» на витрине?

Врать себе я тоже умею. Этому папа не учил. Научила жизнь.

Я сжимаю визитку в кулаке, выключаю улыбку и иду к выходу. Шпильки стучат по мрамору — ровно, ритмично, как секундная стрелка. У меня есть двенадцать часов, чтобы притворяться, будто я всё ещё свободна.

Завтра контракт подпишет уже не совсем я.

А пока — такси. Пустая квартира. Холодный чай на плите. И цифра двенадцать миллионов, которая танцует перед глазами, когда я закрываю веки.

Он ждёт меня в десять.

Я приду.