Страница 77 из 91
Я силой заставил себя отвлечься от жалости к себе и перевел фокус внимания на дом. В спальне западного крыла Сангрия все еще сидела у моей кровати. Баптист, едва сдерживая скупые мужские слезы, уводил совершенно раздавленного горем доктора Леру на первый этаж, оставляя девушку наедине с пустой оболочкой. Слезы Сангрии высохли, оставив на лице блестящие дорожки. Она просто сидела, не мигая, намертво сжимая в своих руках мою потемневшую, уже остывшую ладонь, и смотрела на музыкальную шкатулку, замершую на прикроватной тумбочке. Мне до одури захотелось крикнуть ей: «Я здесь! Сангрия, я ведь никуда не ушел!». Но я знал, что слова в физическом мире мне больше недоступны. Голосовые связки остались в той каучуковой кукле на кровати. Мне нужен был иной способ.
Я потянулся своим восприятием к механизму шкатулки. И тут же с тревогой осознал: это потребовало от меня гораздо больше усилий, чем раньше. До моего воплощения я мог играючи легко двигать мелкие предметы по столу, хлопать дверьми и ронять кастрюли. Теперь же моя связь с физическим миром казалась притупленной. Словно часть моей первозданной эфирной энергии навсегда осталась запертой в том мертвом сосуде, который я покинул. Но я не привык сдаваться! Я собрал всю свою волю в кулак, фокусируя свое невидимое намерение на крошечной латунной пружине внутри закрытой деревянной коробки. «Давай же… работай…»
Щелк
! Пружина с тихим металлическим лязгом подалась. Крошечный валик внутри медленно, преодолевая сопротивление, провернулся, зацепив латунные зубцы. Раздался тихий, кристально чистый звон, первая нота нашего неверского вальса. Сангрия вздрогнула так сильно, словно этот звук ударил ее током. Девушка резко подняла голову, ее покрасневшие глаза широко распахнулись. Она посмотрела на шкатулку, к ключу которой никто не прикасался, а затем с затаенной надеждой перевела взгляд на пустой угол комнаты.
— Колдри? — голос Сангрии был едва слышным. Я собрал остатки сил и снова ударил по пружине. Еще две ноты хрустально прозвучали в тяжелой тишине спальни, складываясь в знакомый мотив. Сангрия медленно, с неохотой выпустила мою мертвую руку. Она встала, подошла к тумбочке и осторожно, кончиками дрожащих пальцев коснулась полированного красного дерева шкатулки. Металл внутри все еще вибрировал от моего прикосновения.
— Ты здесь, — прошептала Сангрия, устало вытирая глаза тыльной стороной ладони, на ее искусанных губах медленно расцвела слабая улыбка. — Ты сдержал слово, упрямый осел.
«Всегда к вашим услугам, мадемуазель», — мысленно ответил я, чувствуя, как внутри меня, несмотря на полное отсутствие сердца и системы кровообращения, разливается ослепительно горячее тепло. Сангрия не стала заводить шкатулку дальше, чтобы дослушать мелодию, ей не нужно было дешевых представлений. Она просто постояла рядом с ней еще пару минут, низко опустив голову и успокаивая дыхание. А затем развернулась и, не оглядываясь на лежащее на кровати тело, вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дубовую дверь. Я знал, что Сангрии нужно было время. Нам обоим нужно было время, чтобы научиться жить в этой новой-старой реальности. Но главное мы уже выяснили — я не исчез. И я по-прежнему мог заставить ее улыбаться.
Возвращение к рутине бестелесного Стража оказалось мучительнее, чем я мог себе представить. Днем я, разлитый эфиром по всему поместью, молча наблюдал за своим домом. Смерть моего искусственного сосуда решили пока держать от остальных в секрете, чтобы не травмировать прислугу, чей хозяин только лишь недавно успел вернуться. По очередной легенде, я тяжело заболел, поэтому и не покидаю своей комнаты. Сангрия с головой, отчаянно и без оглядки, бросилась в работу. Вывеска «Рейвенкрофт Лоран» над воротами теперь оправдывала себя на двести процентов. Мастерская гудела, скрипела и плевалась паром с раннего утра до глубокой ночи. Девушка подписывала самые сложные и амбициозные заказы города, чертила схемы до рассвета, стирая пальцы в кровь о бумагу, спорила с Баптистом из-за каждого миллиметра латунных шестеренок, лично проверяла поставки металла. Я видел, как Сангрия безжалостно изматывает себя физически и морально. Пыталась заполнить ту пустоту, образовавшуюся после моего ухода, звуками работающих станков.
Я изо всех сил старался быть рядом. Ночами, когда Сангрия, окончательно обессилев, засыпала прямо за рабочим столом в кабинете, уронив голову на скрещенные руки, я концентрировал остатки своей воли в физическом мире и создавал легкий сквозняк, чтобы погасить догорающую свечу и не дать ей устроить пожар. А затем, из последних сил подталкивал сползающий на пол плед, чтобы он накрыл ее плечи. Иногда, в те особенно темные ночи, когда я чувствовал сквозь Поток, как Сангрии тяжело, я дотягивался до старых напольных часов на парадной лестнице и вмешивался в ход маятника, заставляя тяжелые гири отбивать не монотонный счет времени, а ритм вальса.
Раз-два-три, раз-два-три.
Она всегда знала, что это я. Сангрия просыпалась, слушала этот сбитый ритм старых часов, и ее губы трогала усталая улыбка. Этого было ничтожно мало, но мелкие чудеса были абсолютным максимумом того, что я мог ей дать. Призрачный сквозняк и щелканье часовых пружин никогда не могли заменить теплых объятий или сказанного слова.
Моя связь с Узлом все чаще ощущалась как насмешливое проклятие. Я видел Сангрию каждый день, был с ней каждую секунду, но я не мог быть с ней. Мортье, разумеется, не упускал случая прокомментировать мои эфирные терзания. Жнец появлялся в подвале нечасто, но всегда выбирал именно те моменты, когда Поток вокруг меня особенно сильно искрил от невысказанной тоски.
— Тоскуете по жизни? — спокойно спросил он однажды ночью, материализовавшись в углу и небрежно прислонившись к каменной стене рядом с сердцевиной. В этот раз на нем был промокший серый плащ, словно Мортье только что прибыл издалека, собирая урожай душ в осеннюю бурю. «Я тоскую по возможности дать по зубам тем, кто задает очевидные и глупые вопросы», — огрызнулся я через Поток, заставив кристалл возмущенно мигнуть. Жнец снисходительно усмехнулся, стряхивая невидимые капли дождя с рукава.
— Это пройдет, уверяю, — философски, с ноткой почти человеческого сочувствия произнес Мортье. — Потребуется лишь столетие-другое, время здесь работает иначе, сами знаете. Вскоре вы забудете, как выглядят боль в суставах, терпкий вкус красного вина и горячее тепло человеческой кожи. Восприятие неминуемо расширится, и человеческие привязанности покажутся пылью.