Страница 1 из 91
Глава первая
В которой выясняется, что работать на Смерть не так нервно, нежели на банкиров… но это не точно
Если бы меня попросили рассказать, как начинается самый обычный день у Стража Узла, это бы загнало меня в экзистенциальный кризис, так как очевидного ответа на этот вопрос у меня нет. Что точно можно сказать, день мой явно не начинался с восхода солнца. Оно, конечно, где‑то там встает, ползет себе над Лионом, бьется лучами в грязные стекла лавок и в золотые пылинки над Роной, но до меня это доходит уже в переработанном виде. В легком холоде камня в подвале одного поместья, в изменении «шума» города, и в том, как Поток душ меняет тональность. Да-да, у Потока есть своя тональность. Об этом в семинарии вам не расскажут, но мне-то уж можно верить: я, между прочим, официально оформлен на службе у Смерти.
Когда‑то я был владельцем крупнейшего в Европе завода автоматонов, теперь же я был владельцем… очень странного вида ответственности. И если раньше основную часть моего дня составляли трудовые договоры, векселя и Огюст, который косился на каждую лишнюю копейку в счетах, то сейчас это все заменили Переход, сердцевинный механизм, куда я добровольно запихнул остатки своей души, и периодически присматривающий за моей «работой» Жнец. Не уточняйте, у кого из них жестче отчетность. Я все еще размышляю над этим вопросом.
Но вернемся к той самой тональности. Сначала, соприкасаясь с Потоком, вы чувствуете шорох, как от воды, текущей через множество маленьких камней. Это идут «обычные» души — те, кто пришли вовремя, после прилично прожитой жизни, иногда с парой некрупных грехов, иногда с парой поздних раскаяний. Они тихо льются по своим руслам, им не до меня, да и мне не особо до них. Я лишь ненавязчиво отмечаю: «с транзитом полный порядок, никто не застревает». Потом начинаются редкие всплески, как после крупных камней, сорвавшихся с берега на поверхность воды. Это душа цепляется за что попало: за дом, за свое тело, за какой-то предмет или данное обещание. Мое дело в этой ситуации посмотреть, можно ли ее мягко отлепить и отправить дальше, не вызвав дисбаланса в Переходе. Примерно таким образом и начался мой сегодняшний день.
Это был маленький ребенок. Печальный, но обычный для нашего века случай, который старухи на рынке комментируют вздохом: «Бог дал, Бог взял». Мальчик лет пяти с трудом дышал уже давно. Врач в квартале шепнул, что это «слабость груди», и лишь развел руками. Мать ночами молилась и шила белье для чужих детей. Отец… ну, его я в Потоке не заметил. Может, ушел раньше, может, сбежал раньше — люди иногда исходят из обоих вариантов. Мальчик держал в руках маленького механического воробья. Его я делал на заре своей изобретательской глупости, еще до создания более продуманной модели, своего ворона, когда считал, что если научу железку махать крыльями, то все станут чуть счастливее. Воробей попал к этой семье от какого‑то добросердечного торговца, которому «старое чудо» больше не было нужно, а выбросить стало жалко. Сейчас этот воробей стал связью с миром живых. Я видел, как душе ребенка, только‑только отделившейся от измотанного тела, очень хочется за что‑то ухватиться. И ближайшее, самое знакомое — металлический воробей на подоконнике, отражающий в своих маленьких глазках последний утренний свет. Если позволить душе привязаться, она могла застрять здесь надолго. Я видел таких в прошлые недели: бормочущие, зацикленные, обвивающие любимую вещь, не слышащие ни молитвы живых, ни сетование Жнецов.
Я скользнул ближе. Мой «взгляд» теперь был не глазами, а скорее, точкой присутствия. Я чувствовал сейчас холод стекла, шероховатость дерева, и легкую теплую искру там, где висело чье-то детское «я».
— Эй, — сказал я, хотя слова в Потоке были абсолютно условны. — Пойдем. Там тебе будет легче дышать.
Душа дернулась, но воробья не отпустила. Мне оставалось лишь терпеливо продолжать. Никогда не думал, что мои навыки убеждения, отточенные на переговорах с поставщиками, пригодятся здесь.
— Знаешь, что делает эта штука? — я мысленно указал на механическую птицу. — Повторяет то, что видела и слышала. Но она не сможет пойти с тобой, этот птенец не обучен ходить по воде.
Представить Поток как воду было значительным упрощением, но юным душам проще объяснить именно так.
— Твоя мама потом будет смотреть на этого воробушка и вспоминать тебя. А если ты тут застрянешь, ей станет только хуже. Она будет шить и плакать каждый раз, когда скрипнут детали в этом механизме.
Душа едва заметно дрогнула. Зависшая между завихрением Потока и тусклым отблеском пружины автоматона, она страдала.
— Там, дальше, есть те, кто умеют делать эту боль меньше, — продолжал я. — Они не хуже меня убеждают, честное слово.
Легкий смешок Мортье раздался где‑то позади — ну да, продаю их услуги ребенку, а что поделать? В конце концов искорка наконец отпустила механического воробья, и он мягко опустился в сияющее ничто, постепенно растворяясь в пространстве. Душа же медленно пошла по течению, не в мою сторону, а туда, где мои полномочия заканчиваются, а работа Жнецов только начинается. Я проводил ребенка взглядом и только потом позволил себе посмотреть в сторону — передо мной открывалась картина того, что сейчас происходило с этой вещью, которая была так дорога для души. Я видел комнату ребенка и ту самую птичку, сидящую на подоконнике. Стеклянные глаза смотрели в пустоту. Я мысленно задержался на воробье, и крошечный механизм внутри него щелкнул. Пружина, отдавшая, казалось бы, уже все, ожила. Птица медленно качнула головой, раз, другой. Потом махнула крыльями и, чуть дребезжа, соскочила с подоконника на стол. Вернувшаяся к своей работе мать ребенка вздрогнет, увидев это, перекрестится и скажет соседке, что «это он пришел попрощаться». Ей будет чуть легче. Самую малость, но будет. К сожалению, это был мой максимум.
— Опять тратите ресурс на эмоции, — голос Мортье легкой льдинкой коснулся края Потока. — Как-будто вам платят за это.
— Мне, на минуточку, вообще ни за что не платят, — отозвался я. — Даже кофе не выдают.