Страница 75 из 91
«Я вижу, — эхом отозвался в моей голове голос Жнец. — Невероятно красивая вещь. Ваш отец гордился бы вами. И как инженером, и как человеком».
«А что насчет Потока?» — спросил я, чувствуя, как ноет уставшее сердце. — «Он не будет возражать, если я оставлю в физическом мире небольшую часть своей души?»
Мортье едва заметно усмехнулся.
«Поток стерпит, Колдри. Баланс не рухнет от одной музыкальной игрушки. Главное, чтобы вы сами не забыли, где теперь ваше истинное место».
А я и не планировал забывать. Помнил об этом каждую секунду своей жизни. Каждую ночь, когда Сангрия наконец засыпала на моем плече, я осторожно, чтобы не разбудить ее, высвобождал свое сознание из слабеющего тела и бесплотной тенью спускался в подвал, к сердцевине. Узел уже ждал меня. Физическая связь между моим телом и кристаллом истончалась с каждым днем, но эфирная связь между моей душой и этим домом становилась монументальнее. Я чувствовал каждый холодный камень фундамента и деревянные балки в перекрытиях. Стоя перед светящимся кристаллом, я точно знал: когда мое временное тело окончательно сдастся и сердце остановится в последний раз, я не уйду в безликое небытие. Я вернусь сюда, просто в другой, уже даже ставшей для меня привычной форме.
И вот, на двадцать восьмой день после нашего возвращения из Парижа я совсем не смог встать с кровати. Тело, которое я так долго и упрямо заставлял подчиняться своей воле, окончательно объявило забастовку. Ноги отказали полностью, грудь, прошитая медью и синтетикой, горела первобытным огнем, словно био-амортизаторы внутри расплавились и теперь выжигали меня заживо. Каждый вдох давался с таким чудовищным трудом, будто воздух в спальне внезапно превратился в раскаленный песок. Доктор Леру, пришедший на утренний осмотр, долго слушал мое прерывистое дыхание, проверил пульс на потемневшем запястье, затем молча покачал головой и налил в стеклянный стакан двойную, смертельную для обычного человека дозу обезболивающего отвара.
— Вот и все. Ресурс полностью исчерпан, — глухо сказал он, методично собирая инструменты обратно в саквояж и старательно избегая смотреть мне в глаза. — Сердечная мышца больше не справляется с эфирной нагрузкой от имплантов. Начинается каскадное отторжение тканей.
Сангрия сидела на самом краю кровати, бледная как накрахмаленное полотно. Ее руки, сжатые в замок на коленях, била мелкая дрожь.
— Сколько? — из ее уст прозвучало всего одно слово.
— Сутки. Может быть, двое, если Поток будет милосерден, — ответил Леру и, впервые за все время нашего безумного знакомства, виновато опустил глаза. — Мне бесконечно жаль, мадемуазель. Я сделал все, что в человеческих силах… и даже немного больше.
— Вы сделали гораздо больше, чем могли, доктор, — прохрипел я, с трудом сглотнув горький отвар. — Подарили мне месяц жизни. Месяц, который стоил больше, чем все мои предыдущие двадцать семь лет. Спасибо вам…
Когда дверь за Леру тихо закрылась, Сангрия просто забралась на кровать, легла рядом со мной поверх одеяла, осторожно положила голову на мое здоровое плечо, обняла меня и замерла. Мы лежали так очень долго, слушая лишь мерное тиканье тяжелых напольных часов в коридоре. Время, которое я так ненавидел при жизни, которое я пытался обмануть векселями и суицидом, теперь казалось мне самым драгоценным и неумолимым ресурсом во вселенной. Каждая секунда, проведенная рядом с Сангрией, была на вес чистого золота.
— Знаешь, — сказал я, с огромным трудом ворочая пересохшим языком, — я всегда думал, что сам конец — это самое страшное. Ну, тот самый момент, когда все обрывается и наступает темнота.
Девушка подняла голову, заглядывая мне в глаза. В них плескалась океанская бездна горя, но Сангрия держала ее под строгим контролем.
— А сейчас я понимаю, что самое страшное, это ожидание конца. Когда ты точно знаешь, что это случится, и ничего, абсолютно ничего не можешь с этим сделать, — я попытался улыбнуться, хотя лицевые мышцы уже плохо меня слушались. — Но… когда ты рядом со мной, Сангрия, даже это проклятое ожидание становится сносным.
Сангрия нежно провела пальцами по моей щеке.
— Ты неисправимый романтик, Колдри Рейвенкрофт. Даже на смертном одре пытаешься делать мне комплименты.
— У меня был потрясающе упрямый учитель, — закрывая глаза, прошептал я.
Ближе к вечеру в спальню тихо вошел Баптист. Старый механик выглядел так, словно сам постарел лет на десять. В руках он бережно, как величайшую святыню, нес нашу музыкальную шкатулку. Она была идеальна! Отполированный до зеркального блеска корпус из красного дерева, изящные латунные вставки по углам, тончайшая гравировка на крышке и витой заводной ключ сбоку. Баптист молча поставил ее на прикроватную тумбочку, смахнул одинокую пылинку рукавом и так же молча отошел к окну, отвернувшись к стеклу, чтобы мы не видели его лица. Сангрия протянула руку и дважды повернула латунный ключ. Раздался приятный механический щелчок, внутри закрутились невидимые шестеренки, и комната наполнилась музыкой.
Это был тот самый медленный вальс, под который мы танцевали на площади в Невере. Но это было еще не все. Из верхней части открытой шкатулки вырвался сфокусированный луч света, проходящий через сложную систему миниатюрных хрустальных линз и зеркал. На гладкой белой стене напротив кровати появились четкие тени. Две филигранно вырезанные из металла фигурки, высокий статный мужчина и хрупкая женщина в пышном платье, закружились в бесконечном танце, идеально попадая в такт льющейся мелодии. Светотеневой рисунок был настолько живым, что казалось, это мы с Сангрией танцуем там, на стене. Это было так невыносимо красиво, что у меня перехватило горло, а на глаза навернулись слезы, которых у меня и вовсе быть не должно.
— Мы закончили ее сегодня утром, — не оборачиваясь, сказал Баптист. Его плечи подозрительно подрагивали. — Я настроил фокус линз. Точь-в-точь как вы просили по чертежам, мсье, никаких искажений.
— Спасибо, мой старый друг, — прошептал я. — Это… прекрасно.
Сангрия с улыбкой смотрела на танцующие тени, и по ее бледному лицу безмолвно стекали слезы.
— Это мы, Колдри, — сказала она, сжимая мою руку.
— А кто ж еще, — подтвердил я, из последних сил отвечая на ее пожатие. — Будем теперь танцевать здесь всегда. До тех пор, пока кто-то заводит этот механизм.