Страница 74 из 91
Мое время стремительно утекало. Слова Мортье о том, что эфирная физика неумолима, не выходили у меня из головы. И я начал чувствовать это физически. Сосуд, который доктор Леру так кропотливо собирал из плоти и металла, начал давать системные сбои. Сначала это были почти незаметные мелочи, покалывающее онемение в пальцах левой руки, свистящая одышка после подъема по парадной лестнице. Потом снова вернулась изматывающая физиологическая боль отторгающихся тканей. Металлические пластины, вживленные под кожу на груди, с каждым днем казались все тяжелее, словно наливались свинцом. Мои вены больше не светились голубоватым эфиром по ночам — магия Перехода иссякала, и кожа вокруг медных имплантов приобрела пепельно-серый оттенок.
Леру осматривал меня каждый вечер. С каждым разом лицо доктора становилось все более хмурым, обычная суетливая болтливость тут же испарялась.
— Иммунный ответ, — глухо констатировал он однажды вечером, медленно откладывая стетоскоп и протирая уставшие глаза под очками. — Мсье Рейвенкрофт, ваше тело отчаянно пытается избавиться от инородных элементов. Органическая плоть конфликтует с механикой. Я даю вам специальные отвары, подавляющие этот процесс, но… они лишь оттягивают неизбежное. Ресурс био-амортизаторов исчерпан.
Я сидел на краю кровати. Сангрия стояла у окна, отвернувшись, но я видел, как напряглась линия ее плеч.
— Так и сколько мне осталось, доктор? — спросил я прямо, не отводя взгляда от Леру и спокойно застегивая пуговицы на рубашке. — Давайте начистоту.
Леру тяжело сглотнул, не решаясь посмотреть на девушку у окна.
— Месяц, — тихо ответил он. — Возможно, полтора-два, если вы с завтрашнего дня ляжете в постель, полностью исключите любые нагрузки и вообще не будете вставать. Нервная система выжжена эфирным всплеском, вы буквально сожгли свой гарантийный резерв, спасая парижский Узел.
Я медленно кивнул. Это было понятно еще в подземельях столицы, после того, как я пропустил через себя массу истерзанных душ, чтобы разорвать контур орденского механизма. Как ни странно, сейчас я был абсолютно спокоен.
— Спасибо за правду, Леру. И за все, что вы для меня сделали. Вы гениальный врач.
Когда доктор вышел из спальни, Сангрия медленно повернулась ко мне. Такую тоску в глазах я видел только однажды, у того забытого всеми Стража-дерева в чумных катакомбах.
— Два месяца, — без интонаций в голосе произнесла девушка, от чего мне стало больнее, чем от отторгающегося металла под кожей. Я с трудом поднялся, подошел к Сангрии и крепко обнял ее, зарываясь лицом в копну рыжих волос.
— Месяц, — мягко поправил я. — Не собираюсь я лежать в кровати, уставившись в потолок, как увядающий овощ, только ради того, чтобы выкроить лишнюю пару недель агонии. Я хочу прожить это время, Сангрия. С тобой.
Она судорожно вздохнула и уткнулась лицом мне в грудь. Пальцы девушки вцепились в ткань рубашки с такой отчаянной силой, словно она пыталась удержать меня в этом мире чисто физически, не дать просочиться сквозь пальцы, как вода.
— Ненавижу тебя за это спокойствие, — прошептала Сангрия, шмыгнув носом, и выдавая тем самым прорывающуюся плотину слез. — Я хочу кричать! Хочу спуститься вниз и крушить все вокруг! Я хочу пойти к этому чертовому Мортье, схватить его за горло и потребовать пересмотра договора. Ты защитил Поток, Совет в неоплатном долгу перед тобой!
— Смерть не властна над биологией искусственного человека, хорошая моя, — я ласково гладил Сангрию по подрагивающей спине. — И Мортье не властен над законами физики. Он дал нам шанс, можно сказать, целое окно возможностей. И мы использовали его по максимуму. Парижский Узел уничтожен, Орден разгромлен, наш дом и завод в безопасности. И главное, у нас все еще есть этот месяц! Уже за это все нам нужно быть благодарными.
— Месяц — это ничто! Капля в море!
— А я думаю, это целая вечность, если знать, как правильно его потратить, — тихо возразил я, целуя Сангрию в макушку.
И мы начали тратить. Перестали откладывать слова и поступки на какое-то иллюзорное «потом». Я показал Сангрии свои старые детские тайники в поместье, о существовании которых не подозревал даже вездесущий Огюст. Мы нашли в них неуклюжие деревянные игрушки, которые я вырезал еще лет в семь, пытаясь подражать отцу, и старые, пахнущие духами дневники моей матери, полные невероятно забавных наблюдений за светской жизнью лионской аристократии. Мы читали их вслух по вечерам, сидя на ковре у жарко натопленного камина, пили вино и смеялись так громко и искренне, что Пьер пару раз прибегал с испуганным лицом проверить, не начался ли у хозяина очередной припадок.
Баптист, окончательно поняв, что мое время в этом теле неумолимо истекает, перестал ворчать на меня в мастерской. Забыв о своих коммерческих заказах, старик притащил со склада старый, наполовину разобранный проект сложной музыкальной шкатулки. Тот самый проект, который мы с отцом начали собирать много лет назад, но так и забросили из-за навалившихся на наши плечи проблем.
— А давайте-ка добьем эту штуку, мсье Колдри! — сказал механик, смахивая ветошью пыль с латунных звуковых валиков. — Негоже Рейвенкрофтам оставлять работу наполовину готовой.
Мы работали над ней втроем — я, Баптист и Сангрия. Мои руки уже слишком сильно дрожали и плохо слушались мелкой моторики, поэтому я в основном сидел рядом и руководил процессом, указывая Баптисту, в какой паз должен встать каждый микроскопический штифт, а Сангрия аккуратно подавала инструменты. Это была поистине ювелирная работа. Шкатулка задумывалась отцом как нечто особенное, она должна была не просто проигрывать старинную колыбельную. В ее крышку была встроена сложная система миниатюрных линз, шестеренок и зеркал, которая при запуске механизма должна была проецировать на стену танцующие силуэты света и тени.
В один из вечеров, когда шедевр нашей механики был почти готов, я почувствовал легкое изменение температуры в мастерской. В дверях, невидимый сейчас для Баптиста и Сангрии, стоял Жнец. Мортье молча наблюдал за тем, как мы втроем склонились над столом, в его вечно равнодушных глазах было что‑то поразительно похожее на… теплое сожаление? Для сущности, чья единственная работа заключалась в безжалостном перерезании нитей жизни, это было абсолютно нетипично.
«Поглядите, мсье Мортье, шкатулка почти готова», — мысленно обратился я к нему, не отрывая взгляда от Баптиста, который пинцетом устанавливал последнюю пружину.