Страница 60 из 91
— Он не спит, Сангрия, а камни носоглоткой перемалывает! — проворчал я, но гудящее напряжение в моей искусственной груди вдруг начало медленно отпускать. Храп Баптиста был таким до нелепого абсурда житейским, что мгновенно разогнал все мои экзистенциальные страхи. Невозможно думать о завихрениях душ, загробных контрактах и дырах между мирами, когда за стеной старый прокуренный механик выдает рулады, от которых дрожит глиняный кувшин на тумбочке.
В комнате было темно, только тусклый холодный свет луны пробивался сквозь щель в ставнях, ложась полосой на щербатый пол. Мы с Сангрией лежали рядом. Теснота скрипучей кровати просто не оставляла нам выбора, мы касались друг друга от плеч до самых колен. От девушки пахло дорожной пылью, простым мылом и родным теплом, которое я научился безошибочно узнавать из тысяч других ощущений еще тогда, когда был бестелесным Стражем. Моя левая рука по-хозяйски покоилась на ее талии, а кончики пальцев очерчивали бессмысленные узоры на ткани ее дорожного платья.
— Знаете, о чем я сейчас думаю под этот изумительный аккомпанемент? — спросил я вполголоса, глядя в темный потолок. Сангрия повернула голову, ее глаза в темноте казались огромными.
— О том, как вызовете Баптиста на дуэль на гаечных ключах завтра утром?
— Не-а. О том, чего я так и не успел сделать, еще когда был жив, — тихо ответил я. Шутки почему‑то закончились сами собой. Усталость после долгой дороги и близость смертельной опасности всегда располагают к честности. Сангрия затихла, ее ладонь мягко легла поверх моей руки, покоящейся на моей же груди — прямо там, где под тонкой кожей и шрамами скрывалась сложная вязь живых вен и холодных медных проводов.
— Расскажите, — очень тихо попросила девушка, поглаживая мою грудь большим пальцем.
— Я все время бежал, Сангрия, — произнес я, не отрывая взгляда от дощатого потолка. — Всю свою жизнь. Когда был мальчишкой, то бежал за отцом, отчаянно пытаясь доказать, что тоже могу понимать эти чертовы шестеренки не хуже него. Потом, когда родителей не стало, я бежал от Делорма и его векселей, от презрения Валкура и от банкротства. Я никогда не гулял по набережной Лиона просто так, чтобы посмотреть на закат, шел туда и судорожно считал в уме: если мы продадим эту партию часов, хватит ли нам на выплату процентов, или придется закладывать южный цех и увольнять людей.
Повернув голову на подушке, я встретился с внимательным взглядом Сангрии.
— Я ни разу в жизни не танцевал на улице просто потому, что заиграла музыка. Не пил дешевое кислое вино в портовом трактире, не думая о том, как на меня посмотрят кредиторы. Даже ни разу не позволил себе просто смотреть на женщину, не прикидывая в уме, чем мне грозит этот союз в финансовом или политическом смысле. Я был не человеком, а счетной машиной. До тех пор, пока окончательно не сломался…
Девушка слушала меня очень внимательно, ее дыхание согревало мою ключицу.
— И вот, теперь я лежу на отвратительно скрипучей кровати в дырявом, пропахшем салом трактире, — продолжал я, иронично усмехнувшись. — У меня в груди тикает бомба замедленного действия, в венах течет суспензия непонятного мне происхождения, а за стенкой храпит человек, спасший мне жизнь. И я понимаю, что этот момент — самое настоящее и живое из всего, что у меня когда-либо было.
Сангрия чуть придвинулась, ее губы оказались совсем близко от моего уха.
— Мы, Лораны, тоже всегда бежали, — прошептала девушка, в сказанном ею проскользнула старая боль. — Только не от долгов огромного завода, а от нищеты. Тео всегда говорил, что мы вырвемся, что его золотые руки и светлая голова нас спасут. Что он перевезет маму и сестру в город, и мы будем жить как люди, а не как оборванцы, перебивающиеся с хлеба на воду.
Она тяжело сглотнула, вспоминая брата.
— Иногда мне кажется, что я здесь, с вами, проживаю и его жизнь тоже. Ту, которую он не успел прожить. Ввязываюсь в грандиозные скандалы с аристократами, спорю с королевскими комиссарами, торгуюсь с самой Смертью…
— Вы справляетесь за двоих, моя милая, — уверенно сказал я, убирая рыжую прядь с ее лица. — И делаете это блестяще. Теодор гордился бы такой сестрой.
Я приподнялся на локте и заглянул в лицо Сангрии. В этом тусклом лунном свете она казалась такой беззащитной, наконец-то скинувшей свою тяжелую броню упрямой и боевой управляющей, которая держала в страхе весь наш дом.
— Сангрия, — сказал я, произнося ее имя так медленно, словно пробовал каждую букву на вкус. — Если мы не сможем вернуться из Парижа… Если Орден или Поток окажутся сильнее… И если этот год — все, что мне отведено в этом теле… я хочу, чтобы вы знали одну вещь. Я не жалею ни о единой секунде с того момента, как вы переступили порог моего поместья.
Сангрия закрыла глаза, и я увидел, как блеснула влага на ее густых ресницах. Но плакать девушка не стала. Вместо этого она резко подалась вперед и обхватила мое лицо ладонями. Ее поцелуй был медленный и тягучий, как патока, в нем читалась горьковатая нежность. Я крепко обнял Сангрию, прижимая к себе и зарываясь пальцами в ее густые волосы, чувствуя, как от ее тепла по телу разливается ощущение покоя. В ту долгую ночь, под непрекращающийся храп старины Баптиста за стеной, мы просто были рядом, забыв о Жнецах, долгах перед этим миром и о том, что я нынче всего лишь хрупкий сосуд, взятый у Смерти в кредит. На эту ночь весь мир сузился до размеров одной крошечной комнаты в трактире и тихого дыхания в унисон. И этого было более чем достаточно.
Утром солнце ворвалось к нам вместе с криками петухов, грохотом телег на дворе и отчетливым запахом подгоревшей каши. Я открыл глаза, с удивлением осознав, что спал без эфирных кошмаров и воронок Потока. Сангрия уже не спала, девушка стояла у крошечного зеркала, пытаясь привести в порядок растрепавшиеся после сна волосы, и губы ее трогала мечтательная улыбка. Я потянулся, суставы издали тихий щелчок, и мы, обменявшись пожеланиями доброго утра, стали спускаться вниз. В общей зале постоялого двора «Три фазана» уже кипела жизнь, но громче всех гудевших крестьян и торговцев звучал театральный тенор доктора Леру.
— Мсье Ардуан, вы не человек, а труба иерихонская! — вещал врач, размахивая над тарелкой надкусанным куском хлеба. Под его глазами залегли глубокие тени, а круглые очки съехали на самый кончик носа. — Я врач, привыкший к стонам раненых и крикам рожениц, но то, что вы исполняли этой ночью, выходит за рамки человеческой физиологии! Это был просто акустический терроризм!