Страница 59 из 91
Лион медленно поплыл назад. Первые несколько лье на барже, медленно разрезавшей мутные воды Соны, я чувствовал себя так, словно к моей спине привязали резиновый жгут. Чем дальше Лион оставался позади, тем сильнее жгут натягивался. Я физически ощущал, как где‑то там далеко моя сердцевина тихо гудит, удерживая второй конец этой невидимой связи. Леру, который за время нашего путешествия окончательно превратился в помесь сиделки и тюремного надзирателя, сверлил меня взглядом каждый раз, когда я морщился, сжимая рукой рубашку на груди.
— Давление в контуре? — сухо поинтересовался он, доставая из саквояжа свои бесконечные склянки.
— Просто тянет, док, — ответил я, стараясь не выдать, насколько сильно на самом деле сжимает грудную клетку. — Как будто я мучительно пытаюсь что-то вспомнить, но безуспешно.
Сангрия, сидевшая рядом на деревянной скамье под навесом, тихо фыркнула. Речной ветер трепал ее волосы, выбивая непослушные рыжие пряди из строгой прически. Несмотря на пробирающий холод и сомнительную компанию контрабандиста Бена, Сангрия казалась удивительно спокойной. Она смотрела на проплывающие мимо пологие берега, желтеющие осенние деревья и изредка проносящиеся навстречу рыбацкие лодки с таким умиротворением, словно мы отправились на загородный пикник, а не на войну с религиозными фанатиками. Сейчас мы находились в спасительном промежутке времени и пространства. Лион с его интригами, подозрениями и громоздким Узлом остался позади. Париж с его кровожадным Орденом и зияющей дырой в Потоке был еще только впереди. А здесь, на палубе «Медной девы», под убаюкивающий стук парового двигателя, главной нашей проблемой была лишь вездесущая речная сырость да сомнительное качество рыбной похлебки, которую Бен варил в закопченном котелке прямо на палубе.
— Если натяжение усилится, сразу скажите мне, — не унимался Леру, вытаскивая блокнот и что-то быстро записывая. — Я могу ввести вам релаксант, это снизит чувствительность медных рецепторов. Вы перестанете чувствовать тягу Узла.
— И вместе с тягой я, вероятно, перестану чувствовать ноги, — парировал я, откидываясь на деревянную переборку каюты. — Нет уж, доктор, оставьте свои лекарства до Парижа. Пусть тянет. Так он напоминает, что мне есть куда возвращаться.
Сангрия не сказала ни слова, но ее ладонь скользнула по скамье и накрыла мою руку. Я переплел свои пальцы с ее, чувствуя, как пульсирующая боль в груди медленно отступает, растворяясь в мерном плеске речной волны.
Через несколько дней однообразных речных пейзажей и укачивающей сырости наш водный путь закончился в Шалоне. Капитан Бен, пересчитывая золотые монеты из увесистого мешочка Сангрии, на прощание отвесил нам всем такой глубокий поклон, что едва ли не смахнул пыль с причала своей фуражкой.
— Приятного вам путешествия на тот свет, господа! — жизнерадостно прокричал он нам вслед, хитро подмигивая. — Если все-таки решите там не задерживаться и надумаете возвращаться, помните, что «Медная дева» всегда к вашим услугам! Тарифы для покойничков обсуждаются индивидуально!
— Вот хорек недощипанный, — проворчал Баптист, закидывая тяжелый саквояж с инструментами на крышу нанятого дилижанса. — Никакого уважения.
Дальше нам предстояло пересесть в почтовую карету и несколько дней трястись по изъеденным дождями дорогам, ведущим к столице. И вот тут мое тело начало в полной мере высказывать все, что оно думает о таких путешествиях. Каждая кочка, колдобина и каждый предательский камень под деревянным колесом отдавались в моем позвоночнике так, словно меня собирали не из высокопрочных сплавов, а из проржавевших тележных рессор. Я изо всех сил старался держать морду тяпкой и дышать ровно, как учил доктор. Но когда карета в очередной раз на полном ходу ухнула в глубокую колею, меня подбросило так, что я громко выругался, вцепившись пальцами в сиденье. Металлический каркас под кожей мгновенно нагрелся, реагируя на резкий выброс адреналина.
— Все, хватит. Мы останавливаемся на ближайшем постоялом дворе, Колдри нужно лечь отдохнуть, — безапелляционно заявила Сангрия, ее голос перекрыл и стук колес, и недовольное ворчание Баптиста. — И мне абсолютно плевать, что до следующей станции доехать быстрее и дешевле.
Механик, сидевший напротив, только молча кивнул. Он смотрел на меня со специфическим выражением, с каким опытный мастер смотрит на перегревшийся двигатель. Готовый в любой момент пустить в ход тяжелый гаечный ключ, если клапаны начнут отказывать.
Постоялый двор, до которого мы доползли к густым сумеркам, назывался «Три фазана» и пах жареным на сале луком, пролитым элем и прокисшим вином. Для любого французского аристократа это была бы паршивая дыра, но для того, кто три долгих года не чувствовал запахов вообще, довольствуясь лишь стерильным «ароматом» эфира, этот приземленный запах показался нектаром богов. Нам чудом удалось снять две крошечные каморки на втором этаже, прямо под поросшей мхом крышей. В одной устроились Баптист с доктором Леру (надеюсь, они не поубивают друг друга до утра, решая, кто из них спит у окна). Во второй — мы с Сангрией. Стены здесь были настолько тонкими и хлипкими, что казались сделанными из промасленной бумаги и честного слова хозяина трактира. Когда мы, выпив по кружке густого лукового бульона и благоразумно отказавшись от сомнительного жаркого из тех самых заявленных в названии фазанов, наконец добрались до своей комнаты и в изнеможении рухнули на узкую скрипучую кровать, за стеной раздался звук. Это было похоже на запуск бракованной лесопилки, в которую вместо бревен засунули ведро гвоздей. Я вздрогнул, напрягшись всем телом.
— Это еще что такое? — хрипло спросил я, вглядываясь в дощатую стену. — Местные демоны бушуют?
Сангрия, лежавшая рядом со мной поверх застиранного шерстяного одеяла, уткнулась лицом мне в плечо. Ее тело мелко затряслось от беззвучного смеха.
— Это мсье Баптист, — прошептала она, изо всех сил стараясь не рассмеяться в голос и не разбудить весь коридор. — Он так спит. Мне уже «посчастливилось» слышать это, когда он ночевал в гостиной поместья.