Страница 55 из 91
— О, звучит как вызов, — усмехнулся я, тяжело опираясь на трость и поднимаясь. Мои утренние прогулки по дому уже успели стать локальной легендой среди слуг. Пьер, завидев мою сгорбленную бледнолицую фигуру в дальнем конце коридора, поспешно вжимался в стену, словно пропуская несущуюся на полном ходу пожарную карету. Повар Патрик регулярно выглядывал из кухни с выражением суеверного ужаса, смешанного с восхищением. Он все никак не мог решить, креститься ему или предлагать мне добавку бульона. Огюст же просто следовал за мной бесшумной тенью, держа руки наготове, чтобы в любой момент подхватить, если я все-таки решу рухнуть всей своей массой на фамильный паркет.
— Мсье Колдри, — вкрадчиво произнес дворецкий, стоило мне остановиться у парадной лестницы, чтобы перевести дыхание. — Может быть, все-таки кресло? Я прикажу Пьеру принести его немедленно.
— Нет, Огюст, — упрямо прохрипел я, стискивая набалдашник трости. — Я дойду до мастерской на своих ногах, даже если последнюю дюжину ярдов мне придется ползти по-пластунски!
— В мастерской очень пыльно, мсье, — педантично заметил он, поправляя невидимую пылинку на своем рукаве. — И там повсюду масло. А мадемуазель Лоран только что велела вам надеть чистый светлый сюртук.
— Значит, войду в историю этого дома как самый нечистоплотный наследник.
Мастерская меня тянула с самых первых дней моего нового существования, как железную стружку к мощному магниту. Запах машинного масла и нагретого металла, звон падающих инструментов, утробное гудение токарных станков — все это было моим миром. Моей сутью. Тем местом, где я когда-то был Богом и Творцом. И теперь, когда у меня снова были руки, я хотел творить. Я буквально жаждал почувствовать металл!
Баптист поначалу встал в дверях грудью, наотрез отказываясь пускать меня дальше порога.
— Вам категорически нельзя к верстакам, мсье, — ворчал старик, широко расставив руки и загораживая проход. — Там опасно. Вы еще не тверды на ногах, шатаетесь от каждого шороха. Упадете на вал, так вас и намотает на маховик. Я не собираюсь потом выковыривать детали из станка!
— Баптист, старый ты ворчун, — я устало оперся на трость, — я знаю в этой мастерской каждый винт в лицо. Кому ты это говоришь?
— Мадемуазель Сангрия лично снимет с меня шкуру и пустит ее на приводные ремни, если с вами что-то случится! — стоял на своем механик. Но я был настойчив (или, как сказала бы Сангрия, упрям как баран). В конце концов он сдался, тяжело вздохнув и отступив в сторону.
— Только под моим личным присмотром, — грозно предупредил Баптист, идя за мной по пятам. — И только самая легкая работа. Никаких прессов и циркулярных пил. И близко не подходите к плавильной печи!
Так я снова оказался у старого родного верстака. Дерево было испещрено порезами и вмятинами от инструментов. Я взял в руки детали. Мой разум инженера помнил каждое движение, я точно знал, под каким углом нужно держать напильник, с каким усилием поворачивать отвертку, как кончиками пальцев чувствовать натяжение часовой пружины. Да, мой разум был безупречен, но тело… вот оно-то меня безжалостно предавало. Руки дрожали, пальцы гнулись рывками, не желая слушаться моих команд. Сила, которую я ожидал приложить к детали, оказывалась либо чрезмерной, сминая хрупкую латунь, либо недостаточной, и деталь вовсе выскальзывала.
Я пытался собрать простейший часовой механизм — базовую учебную модель, которую давали подмастерьям в их первую неделю работы. И не мог! Это было просто физически невыносимо. Крошечные винтики выскальзывали из моих неловких пальцев, падая на пол. Пружина с издевательским звоном выпрыгивала из гнезда. Шестеренки намертво отказывались вставать в пазы, цепляясь друг за друга зубьями… «Ну же! Работай, черт тебя дери!» — кричал я про себя, чувствуя, как внутри начинает закипать горячая волна эфирного гнева. Био-амортизаторы в груди зажужжали, гася перепад давления.
— Проклятье! — я в ярости швырнул отвертку на стол, она со звоном отскочила от деревянной поверхности, пролетела по дуге и с лязгом упала на каменный пол. В цеху мгновенно повисла мертвая тишина. Мастера и рабочие, которые до этого из вежливости делали вид, что крайне заняты своими чертежами и станками, замерли, боясь даже дышать. Я стоял, тяжело опираясь обеими руками о верстак, и судорожно хватал ртом воздух, пропитанный запахом масла. Гнев, унижение и жгучее отчаяние захлестнули меня с головой. Я вернулся с того света. Прошел через муки интеграции, заполучил тело, заплатил за это колоссальную цену — и все ради чего? Чтобы стоять здесь, не в силах вкрутить гребаный винтик, который я в десять лет закручивал с закрытыми глазами⁈ Какой из меня теперь инженер? Какой толк от всемогущего Стража, если он не может управлять собственными руками?
— Поднимите, — раздался за моей спиной абсолютно спокойный голос Баптиста. Я резко обернулся к нему, чувствуя, как глаза начинают нездорово светиться эфиром. Старый мастер стоял в двух шагах от меня и не делал ни малейшей попытки наклониться и помочь мне.
— Что?
— Поднимите отвертку, мсье Колдри, — твердо, как нашкодившему ученику, повторил Баптист, глядя мне прямо в глаза. — Инструмент не виноват в том, что у вас трясутся руки, и он не заслуживает того, чтобы им швырялись.
Это было грубо и прямолинейно. Но сейчас именно это мне и было нужно. Не жалость и суета вокруг «больного хозяина», а отрезвляющая оплеуха мастера. Эфирный жар в груди медленно отступил. Я сжал челюсти, кивнул и медленно, с огромным трудом нагнулся. В спине угрожающе стрельнуло, коленные шарниры задрожали под тяжестью тела. Я нащупал холодную ручку отвертки на полу, крепко сжал ее в кулаке и с тихим стоном выпрямился.
— Спасибо, Баптист, — сказал я сквозь зубы, кладя инструмент обратно на верстак.
— Не за что, мсье. А теперь попробуйте еще раз, помедленнее. И прекратите злиться на железо. Оно чувствует вашу злость и сопротивляется. Вы же сами меня этому учили.
Я глубоко вдохнул, закрыл глаза, успокаивая Поток внутри себя, и снова взялся за механизм. На этот раз я не пытался сделать все быстро, по памяти, как делал раньше. Я двигался мучительно медленно, словно под толщей воды, мысленно уговаривал каждый нерв в своих пальцах слушаться. Не приказывал металлу, а лишь вежливо просил его встать на место. И, о чудо, непокорная пружина с послушным щелчком закрепилась в пазу!
— Вот видите, — сказал Баптист, отворачиваясь к соседнему станку и скрывая улыбку в седых усах. — Мастерство не пропьешь.