Страница 51 из 91
Я метался по простыням, вздрагивал, стискивал зубы, пытаясь вырваться из этих удушающих внутренних монологов. Но стоило мне поддаться панике, как Поток тут же откликался на мой страх. Страж во мне был спроектирован так, чтобы подхватывать чужую боль, и теперь он с тем же рвением умножал мою собственную. Всякий раз, когда я был готов окончательно сорваться в эту бездну самобичевания, меня вытаскивала оттуда ее рука.
Измученный и разбитый, я рассказал Сангрии об этих голосах. Девушка посмотрела на меня своим не терпящим возражений взглядом и просто сказала:
— Если ваши внутренние архивы выдают вам бракованные записи, Колдри, значит, мы просто их перепишем. Один за другим.
И так, когда в моей голове звучало «трус», Сангрия твердо, вслух произносила: «Выжил. И вернулся, чтобы исправить ошибки». Когда прошлое шептало «не справился», она гладила меня по щеке и говорила: «Справляется прямо сейчас, несмотря на боль, законы природы и происки Смерти». На ядовитое «родители были лучше», мы вместе отвечали: «Мы делаем то, чего они побоялись сделать. И мы честно признаемся себе в своих страхах». А на холодное пророчество Жнецов «ты все равно уйдешь», она целовала меня в лоб и шептала: «Ты вернешься назад, потому что ты обещал». К моему колоссальному удивлению, эта наивная, казалось бы, терапия работала. И не только на уровне моего воспаленного человеческого разума. Поток, слыша новые формулировки, лишенные страха, успокаивался, мягко обвиваясь вокруг моего Узла. Иногда, проваливаясь в спасительный сон под звук ее дыхания, я думал над тем, что же является самым сильный компонентом нашего невозможного эксперимента. Ведь явно это была не биология Леру, не филигранная механика Баптиста и даже не мистический эфир Перехода. Главным компонентом был тот факт, что один невероятно упрямый человек добровольно согласился стать частью моего сломанного существования. Любая другая женщина на месте Сангрии Лоран давно бы сказала: «Нет, хватит. Я уже сделала достаточно для этого проклятого дома. Дальше разбирайтесь сами». Но она сказала «да». И каждый раз, когда ночью эфирная боль становилась слишком невыносимой, голоса прошлого кричали слишком громко, а Смерть слишком настойчиво стучала в мои окна, это ее упрямое «да» служило единственным и самым совершенным противоядием от моего хронического «нет» самому себе.