Страница 50 из 91
— Осторожно, — строго скомандовала Сангрия, крепко перехватывая меня поперек талии, пока мы спускались по каменным ступеням к гравийной аллее. — Земля здесь неровная.
Старые вороны на деревьях словно ждали моего выхода. Два особенно наглых иссиня-черных экземпляра уселись на нижние ветки раскидистой липы и во все глаза смотрели, как я, шатающийся, бледный, но неимоверно упорный, выхожу под прямые солнечные лучи. Солнце… Я, конечно же, видел его и будучи Стражем. Но тогда это было лишь аналитическое ощущение уровня освещенности: Поток становился то светлее, то темнее. Теперь же это было отчетливое тепло, ложащееся на мою восковую кожу. Свет ударил по сетчатке глаз так резко, что я зажмурился и фыркнул, отвернув лицо, как слепой котенок. Сангрия улыбнулась, мягко одергивая меня за рукав.
— Колдри, ну не смотрите вы прямо на солнце, так можно и ослепнуть.
— Я и так уже почти ослеп от вашей красоты, — практически вырвалось из меня. И, чего уж там, я нисколько не лукавил. Ветер трепал ее рыжие волосы, на щеках играл живой румянец, а в глазах плясали золотистые искры. Самое время было вспомнить, как при жизни Колдри Рейвенкрофт умел очаровывать дам. — Мои глаза сейчас вообще отказываются замечать что-либо, кроме вас, Сангрия.
Девушка звонко рассмеялась, прикрывая рот ладошкой, ее щеки вспыхнули еще ярче.
— Боже правый, только не скажите это при докторе Леру! Он решит, что у вас начался эфирный бред, и завяжет вам глаза повязкой, чтобы зрительные нервы не перенапрягались.
Мы медленно дошли до старой кованой скамейки под тем самым деревом, под которым когда‑то, будучи невидимым призраком, я любил стоять, слушая, как она спорит сама с собой или с Баптистом. Теперь мы опустились на нее вдвоем. Ветер шумел в листве, принося с собой густой запах влажной земли и далекой речной воды. Вдруг внутри меня стало абсолютно тихо. Поток в этот момент не тянул меня, не требовал моего немедленного вмешательства. И это было, пожалуй, самым сильным и ошеломляющим ощущением за последние годы. Отсутствие необходимости спасать мир прямо здесь и сейчас.
— Вы сильно изменились, — сказала Сангрия, глядя куда‑то вперед, на подстриженные кусты роз.
— В худшую сторону? — уточнил я, нервно потерев фаланги пальцев. — Стал более ржавым и скрипучим?
— А вот, знаете, нет, — девушка повернула голову и посмотрела на меня с удивительной мягкостью. — Никогда не видела вас таким… забавным. И таким живым.
— Вы видели меня только в те моменты, когда я делал что‑то серьезное и пафосное, — напомнил я, чуть склонившись к ней. — Когда я работал, мстил, философствовал в кабинете и героически жертвовал собой. Вы ведь даже не знали, мадемуазель Лоран, что при жизни я умел, например, весьма недурно танцевать вальс!
— Вот это да, — ее улыбка стала чуточку грустной. — Действительно, никогда не видела ничего подобного.
— Мы это исправим, — пообещал я, накрывая ее ладонь своей. — Клянусь, как только я перестану спотыкаться на каждом третьем шаге, я приглашу вас на танец. И, поверьте, вы не сможете мне отказать.
— Осторожнее с обещаниями, Колдри, — ее пальцы дрогнули, сжимая мою руку. — У нас не так много времени.
Мы оба на миг замолчали, воздух внезапно стал тяжелым. Один год. Это так смешно, ничтожно мало для жизни, и так мучительно и бесконечно много для ожидания собственной гарантированной смерти.
— Тогда давайте не тратить это время на пустые разговоры и попытки спрятаться за иронией, — я повернулся к девушке всем корпусом, заставив ее посмотреть мне прямо в глаза. — Начну с самой очевидной, простой и неопровержимой правды: я люблю вас, Сангрия.
Сердце в груди забилось быстрее от абсолютной искренности. Впервые за все это время я сказал ей эти слова не в мрачном подвале под давлением Смерти в углу и не как прощальную клятву перед шагом в небытие. Сказал это просто так. Потому что хотел. Сангрия замерла, она закрыла глаза на секунду, глубоко вдыхая, как будто впитывая эти слова самой кожей, пуская их по своим венам. Когда девушка открыла глаза, ее лицо осветила ослепительная улыбка.
— Моя правда звучит абсолютно идентично, мсье Рейвенкрофт, — прошептала она, подавшись вперед. — Я тоже люблю вас.
Она уже говорила это раньше, но теперь, при свете солнца, с мокрой от утренней росы травой под ногами, под недовольное карканье ворон, которым наше сладкое уединение явно портило охоту за червяками, это ощущалось совершенно иначе.
— Тогда будем жить, — сказал я, касаясь губами ее виска, оказавшегося так близко ко мне. — Назло всем Жнецам и законам физики. Пока можем.
— И исправлять ошибки, — тут же добавила Сангрия, слегка отстраняясь и возвращая себе свой привычный деловой вид, хотя ее глаза все еще счастливо блестели. — Потому что если мы не разберемся с тем, что там творится под Парижем, нас обоих съест чувство вины.
— Вот умеете вы испортить момент, — картинно вздохнул я. — Но мыслите, как всегда, стратегически верно.
Еще только днем я чувствовал себя беззастенчиво счастливым, а ночь снова окунула меня в пучину страха и боли. Мышцы ныли так, словно я весь день таскал чугунные болванки в литейном цеху, голову нещадно ломило, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось в моем сознании. Поверх всей этой агонии наслаивались голоса. И ладно бы это были только безликие стоны душ из Потока, к которым я уже начал привыкать. Но нет, моя жестокая память в состоянии воспаленного полусна начала вытаскивать на поверхность самые мерзкие и болезненные реплики, когда-либо сказанные мне другими людьми или даже мной самим. «Трус» — шипел мой собственный голос из той страшной ночи, когда я сжимал в руке холодную рукоять револьвера. «Он не справился, пошел ко дну» — злорадно шептались голоса банкиров где-то в городских клубах. «Его родители были великими людьми. Жаль, что завод перешел этому глупышке» — высокомерно цедил маркиз де Валкур. «Ты все равно уйдешь, Узел Лиона. Твое тело сгниет, и ты вернешься к своей цепи» — это уже была свежая мысль, которой меня пытался отравить Жнец Кассий на Совете. Фантомы прошлого смешивались с моими новыми страхами. «Ты не выдержишь этого года». «Подведешь ее в Париже». «Снова выберешь смерть, когда станет слишком тяжело».