Страница 49 из 91
Это был Узел, точнее, его уродливая пародия. Если наш лионский механизм был шедевром инженерной мысли отца, то эта штука выглядела как богохульство, собранное наспех какими-то безумцами. Вместо аккуратных латунных шестеренок, выверенных пружин и гладкого хрусталя, здесь торчали ржавые балки, грубо склепанные стальные листы и фрагменты человеческих костей, вмонтированные прямо в приводы. Кристалл, висевший в центре, был мутным, по нему змеились красные трещины. Души здесь не текли плавно, как в реке, механизм засасывал их. Он работал как гигантский насос. Я видел, как сияющие искры с криком врываются в пещеру, бьются о ржавый металл и закручиваются в воронку вокруг черного кристалла. Их тянули, как рыбу браконьерскими сетями, разрывая на части.
Посреди всего этого индустриального ада стояла тень. Это был местный Страж. У него не было четкой формы, как у меня, или нейтрального облика, как у дерева из Вильнев-д’Аска. Это было нечто смазанное, многоликое, постоянно меняющее очертания. То лицо старика, то плачущая женщина, то искаженная гримаса ребенка. Сотни душ, насильно сплавленных вместе, чтобы служить якорем для этого кошмарного механизма. Тень дергалась, привязанная к установке эфирными цепями. Страж поднял на меня взгляд, состоящий из десятков пустых глаз.
— Помоги… — прошелестел многоголосый сорванный шепот, отдавшийся в моей голове скрежетом металла.
— Я скоро приду, — только и смог ответить я, чувствуя, как меня самого начинает затягивать в черную воронку их кристалла. В этот момент сердце в моем физическом теле, оставшемся в Лионе, взбесилось. Био-амортизаторы в груди завыли, не справляясь с давлением. Я проснулся с криком — не от страха, а от обжигающего чувства, что меня буквально рвут пополам. Одна часть моей сущности все еще бежала по тоннелям катакомб, навстречу стонущей тени, а другая отчаянно цеплялась за матрас в своей спальне. Дверь распахнулась, Сангрия, даже не накинув халат поверх ночной сорочки, влетела в комнату. Она запрыгнула на кровать и мгновенно схватила меня за плечи, силой прижимая к подушкам, пока меня колотило от остаточного эфирного шока. Я судорожно вдыхал воздух, чувствуя, как холодный пот заливает глаза. Сердце в груди грохотало так, словно собиралось проломить ребра. Сангрия что-то говорила, но я не слышал ее голоса из-за пульсирующей боли в голове.
Постепенно воронка перед глазами растаяла. Мрак катакомб сменился теплым светом ночника, который Сангрия зажгла на тумбочке. Девушка сидела рядом, подперев подбородок свободной рукой. Судя по ее покрасневшим векам и темным теням под глазами, она тоже нормально не спала уже несколько суток.
— Опять? — буднично спросила она, хотя ее рука сжимала мою так, что у меня готовы были захрустеть новые суставы. Я кивнул, свободной рукой вытирая пот со лба.
— Кажется, я видел Париж, — спешно произнес я, мой голос сорвался, превратившись в сиплый шепот. — Сангрия, они там строят свой Узел, кто‑то уже привязал к нему Стража… Вернее, они запихали туда десятки душ, сплавив их в одну массу. Какой там хранитель Перехода, это пес на короткой цепи, которого буквально заставляют жрать себе подобных!
Сангрия вздрогнула, услышав это, но не отвела взгляд. Она лишь сильнее сжала мою ладонь.
— Значит, мы вырвем эту цепь вместе с их чертовым механизмом, — жестко сказала она. — Все будет хорошо. Мы скоро туда поедем.
Девушка попыталась ободряюще улыбнуться.
— Но сначала, мсье Рейвенкрофт, вы научитесь хотя бы спускаться по лестнице без лишней драмы. Я же не потащу вас в столицу на своем горбу, у меня для этого спина слабовата.
— Что ж, я мог бы посчитать это весьма эксцентричным предложением, — хмыкнул я, чувствуя, как ирония медленно вытесняет панику.
— Я просто не хочу, чтобы вы шли туда как жертвенный агнец на алтарь, — серьезно произнесла Сангрия, заглядывая мне в глаза. — Вы должны отправляться в Париж как живой человек. Как тот, кто имеет право жить, и кто выбирает рисковать, а не как мертвец, которому просто больше нечего терять. Понимаете меня?
Видит Бог, в тот момент это было лучшим благословением, которое я только мог получить. Хотя, что уж там, Сангрия и сама по себе была моим благословением. Раньше между нами всегда было что‑то непреодолимое. Сначала глухая граница между живым человеком и мертвецом, затем дистанция между всесильным Стражем Узла и отчаявшейся хозяйкой поместья. Между сухим договором со Жнецом и свободой выбора. Но теперь это «что‑то» стремительно истончалось, теряя свою плотность с каждым днем моего пребывания в новом теле.
Она больше не боялась касаться меня. Сначала это происходило исключительно по медицинской или бытовой необходимости, если нужно было поддержать под локоть, чтобы я не рухнул на каменный пол, подать стакан воды, придержать за плечи во время болезненных осмотров доктора Леру. Но потом эти прикосновения стали меняться. Сангрия могла мимоходом, обсуждая с Баптистом качество шестеренок, поправить воротник моей рубашки. Могла задержать ладонь на моей руке чуть дольше, чем требовалось для того, чтобы просто передать бумагу. А однажды ночью, сквозь тяжелую муть медикаментозного сна, я почувствовал, как ее пальцы убирают с моего лба прядь волос. Я не открыл глаз, чтобы не спугнуть этот момент, но мое сердце в груди предательски дрогнуло. Я, со своей стороны, учился не шарахаться от этих прикосновений. Не потому, что они были мне неприятны — после трех лет абсолютной сенсорной изоляции в Потоке ее прикосновения были для меня сродни чистому кислороду. Я отстранялся потому, что каждое ее касание болезненно напоминало о том, насколько живое тело уязвимо. И уязвимо оно было не только для физической боли или орденских клинков, но и для привязанности. А привязываться к тому, что должен будешь оставить через год — самый изысканный вид мазохизма. И мы оба упивались им сполна.
Однажды, когда Леру торжественно объявил, что «поддерживающая терапия» отныне включает в себя не только бульоны и суставные гимнастики, но и прогулки на свежем воздухе, Сангрия вывела меня в сад. Я честно думал, что первый выход за пределы холла и кухни сломает меня больше эмоционально, чем физически. Столько лет я видел сад и аллею «с другой стороны», летал здесь бестелесной тенью, следя за Потоком. И теперь каждый розовый куст и выщербленная ступенька крыльца казались мне одновременно до боли знакомыми и совершенно чужими, потому что теперь они имели свой вес.