Страница 44 из 91
Сидящий между нами Мортье издал протяжный стон, закрыв лицо руками в белых перчатках.
— Вы двое, — глухо пробормотал Жнец сквозь пальцы, — точно сделаете мне карьеру.
Вечером того же дня мы тайно покинули территорию завода. Мое триумфальное возвращение в воронье поместье проходило при строжайшей конспирации и активной поддержке Баптиста, доктора Леру и Сангрии. Дабы не вызывать лишних вопросов у редких встречных (а они в Лионе, как назло, всегда появляются в самый неподходящий момент), меня нарядили так, словно я собирался грабить гробницы, а не возвращаться домой. Лицо до самых глаз замотали шарфом, на голову водрузили низко надвинутую шляпу, а тело спрятали под многослойным бесформенным плащом Баптиста. В таком виде я уж точно больше напоминал мумию, сбежавшую из музея древностей, чем законного наследника династии Рейвенкрофтов.
— Если нас сейчас остановит патруль, — прохрипел я из-под шарфа, пока Баптист и Леру буквально тащили меня к ожидающему экипажу, — скажите, что вы везете больного чумой сотрудника завода в карантин. Поверьте, это вызовет меньше подозрений.
— Молчите, мсье, берегите дыхание, — шикнул Леру. — Ваши био-амортизаторы еще не привыкли к тряске в карете.
Путь до поместья прошел как в тумане. Мое новое тело гудело от перегрузки, гальваническая суспензия в венах казалась тяжелой, как свинец. Но настоящая тяжесть ждала меня впереди. Встреча с Огюстом и остальной прислугой. Сангрия предупредила меня, что легенда о «чудесном спасении» уже готова, но одно дело, озвучить ее в лаборатории, и совсем другое — представить людям, которые три года назад рыдали на моих похоронах.
Когда карета остановилась у заднего входа в поместье, Сангрия настояла, чтобы мы вошли сами. Я шел, тяжело опираясь на руку девушки и на тяжелую трость с серебряным набалдашником. Этот аксессуар Леру вручил мне со словами: «Для солидности и равновесия, мсье. Восставшие из мертвых редко отличаются грацией». Каждый шаг отдавался тупой ноющей болью в суставах, но мысль о том, что меня сейчас увидят на собственных ногах, придавала мне силы. Мы вошли через боковую дверь и медленно двинулись к холлу. Оттуда доносились голоса:
— Мадемуазель Лоран просила привести в порядок комнаты в западном крыле.
— Я не понесу туда ужин, пока мне четко не скажут, кого именно мы кормим! Слышал скрип колес, кто приехал на ночь глядя?
Мы с Сангрией вышли из тени коридора в свет газовых ламп холла, я тут же стянул с лица шарф и снял шляпу, жадно вдыхая воздух. Пьер, несший стопку чистых полотенец, замер. В следующее мгновение полотенца с мягким шлепком рухнули на мраморный пол. Патрик, вышедший из кухни с половником в руке, побледнел так стремительно, что едва не слился цветом со своим фартуком. Его половник с оглушительным звоном упал следом за полотенцами.
— П-призрак… — пискнул Пьер, пятясь к стене и судорожно осеняя себя крестным знамением. — Матерь Божья, призрак мсье Рейвенкрофта!
— А ну тихо! — твердо скомандовала Сангрия, выступая чуть вперед, но не отпуская моей руки. — Мсье Патрик, мсье Пьер, успокойтесь. Перед вами не призрак, это мсье Колдри Рейвенкрофт. Живой и невредимый.
— Н-но мы же… Нет, не может быть! Мы же его хоронили! — пролепетал повар, отказываясь верить своим глазам. — Я сам готовил поминальный обед!
— Вы хоронили пустой гроб, набитый камнями для веса, — выдала Сангрия заготовленную легенду с таким ледяным спокойствием, что я мысленно ей зааплодировал. — Послушайте, пожалуйста. Три года назад мсье Колдри совершил отчаянный поступок, чтобы спасти завод и поместье от кредиторов. Его смерть была отчасти инсценировкой. Все эти годы он находился в лечебнице в Швейцарии, восстанавливаясь после… тяжелейшего нервного срыва и ранений, полученных при неудавшейся попытки суицида.
Я стоял, опираясь на трость, и старался делать вид, что «швейцарская лечебница» действительно пошла моим нервам на пользу, а не наоборот.
— Добрый вечер, господа, — произнес я своим новым, чуть более низким и хриплым голосом. — Рад видеть, что вы по-прежнему роняете вещи даже при малейшем испуге. Значит, в этом доме есть некая стабильность.
Пьер шумно сглотнул, а Патрик медленно поднял половник с пола, глядя на меня так, словно я был не хозяином поместья, а сбежавшим из цирка медведем. Но моя главная встреча была впереди. Огюст стоял у подножия главной лестницы в своем неизменном черном сюртуке, с тем самым строгим видом, с каким он обычно встречал банкиров, маркизов и комиссаров. Только сейчас в уголках его глаз было слишком много морщин, а сцепленные за спиной руки заметно дрожали. Он не крестился, как Пьер, и не открывал рот от шока. Старый дворецкий знал этот дом слишком хорошо, он слышал «язык» поместья, чувствовал мое незримое присутствие, видел падающие картины и, я уверен, уже давно догадался, кто именно скрипит половицами по ночам. Он наверняка знал, что я не был ни в какой Швейцарии. Но Огюст был идеальным слугой и играл по правилам этого дома.
Я остановился, выровнялся, насколько позволяли ноющие мышцы, и отпустил руку Сангрии, чтобы полностью опереться на трость.
— Мсье… — начал Огюст, его голос предательски осип. — Мсье Колдри…
— Очень рад вас видеть, Огюст, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Впервые за долгое время. И прошу прощения за столь длительное отсутствие!
Дворецкий сделал полшага вперед, словно хотел подойти и коснуться, чтобы проверить, настоящий ли я. Но затем остановился, опустив голову. В его глазах я увидел болезненное облегчение человека, с плеч которого только что сняли неподъемный груз.
— Я… — Огюст резко выдохнул, борясь с подступающим к горлу комом. — Я плохой дворецкий.
— Вот это новости, — не удержался я от слабой усмешки. — Кажется, за эти три года я многое пропустил. Когда это вы успели стать плохим?
— Я позволил вам… — ему явно было невыносимо трудно произнести слово «умереть» или даже «сбежать», поэтому он выбрал самую деликатную формулировку. — Уйти тогда. Я слышал выстрел в кабинете, и не успел ничего сделать.
Мне стало физически дурно. И не от сбоящего эфирного давления в груди, а от того, что я услышал это снова. Огюст годами винил себя за мой эгоизм.
— Вы не были моим телохранителем, Огюст, — жестко, но тихо сказал я. — Вы были дворецким, и, по совместительству, единственным голосом моей совести в этом доме. К первому я тогда относился как к должному, а вторым — бессовестно злоупотреблял. Это была исключительно моя вина, не ваша.