Страница 38 из 91
Глава восьмая
В которой я обнаруживаю, что у живого тела слишком много потребностей, у Жнецов слишком много условий, а на разборки с Парижем у нас слишком мало времени
Просыпаться в первый раз после смерти — странное, скажу я вам, ощущение. Особенно когда до этого ты привык к иной форме бытия, где «проснулся» означает «снова услышал Поток и понял, что дежурство продолжается». Сначала я подумал, что это именно такое, уже ставшее привычным для меня пробуждение. Но меня сбила с толку непонятно откуда взявшаяся тяжесть. Давящая, почти невыносимая, лежащая везде и сразу, на груди, на руках, на веках. За ней пришла тупая тянущая боль, особенно в плечах и спине, как после долгой ночи, проведенной в кресле, и забытый за три года звук: стук собственного сердца.
— Давайте-давайте, дышите, — донесся голос где‑то рядом. — Медленно. Вдох-выдох.
Легкие, к моему удивлению, все еще были не в восторге. Воздух снова обжигал горло, запахи ударили мне в голову.
— Хорошо, — сказал тот же голос, — теперь помедленнее. Не пытайтесь вдохнуть весь этот мир за один раз.
Откуда‑то со стороны раздалось легкое старческое хмыканье.
— Ему свойственно пытаться. Это у мсье Колдри профессиональное.
Я хотел ответить, но рот пока был занят тем, чтобы вспомнить, каково это вообще — быть ртом. Губы были сухими, тяжелыми, как будто их неделю напролет держали сжатыми. Я попытался сказать что‑то простое. Например, «я жив?», чтобы не перегружать свою худо-бедно настроенную систему.
— Я…
жр…
В горле застрял судорожный кашель. Меня перевернули чуть набок и подложили что‑то мягкое под спину. Крепкие уверенные руки поддерживали мою голову.
— Полегче, мсье, — возмущенно произнес Леру. — Давайте начнем с односложных фраз.
— Попробуйте просто сказать «да», — мягко попросил другой голос, которого я никак не мог ослушаться, — Это у вас ведь всегда получалось хорошо? Особенно, когда нужно было дать согласие на совершенно безумные предложения…
Я вдохнул снова, уже чуть осторожнее и расслабленнее. Живот подтянулся, грудь расширилась, воздух вошел в легкие и, о, чудо, не попытался меня убить. На выдохе я все же сумел выдавить из себя тихое, но отчетливое:
— Да…
Это было смешно! Всего одно слово, но оно дало сигнал: связь есть. Голос был мой. Немного хриплый, чуть ниже привычного, но до боли знакомый.
— Уже прогресс, — произнесла Сангрия. Могу поспорить, на ее лице сейчас была улыбка. Я открыл глаза. Мир все еще представлял собой мазню. Свет ламп был слишком ярким, линии казались слишком резкими. Понадобилось несколько секунд, чтобы бывший Страж привык к тому, что видит не через Поток, а через два весьма конкретных органа чувств. Мой взгляд снова абстрагировался от всего окружения, выделяя на этом фоне единственно важное, что здесь было. Сангрия, похоже, уловила этот сверлящий ее взгляд, на лице девушки появился легкий румянец.
— Ну, здравствуйте, мсье Рейвенкрофт, — тихо произнесла Сангрия, глядя на меня. Голос ее едва заметно дрожал. Я чувствовал, как уголки моих губ пытаются сделать то, что когда‑то было обычным — улыбнуться. Это оказалось куда труднее, чем я ожидал, мышцы лица отозвались болезненно, как после долгой неподвижности. Затем я попробовал пошевелить пальцами. Простое, казалось бы, действие обернулось целой войной с самим собой. Сигнал из головы шел, нервная система, слава всем законам анатомии, работала, но мышцы просто не слушались. Потом один палец все же едва заметно дернулся, что заметил и Леру.
— Хорошо, — сказал доктор, приподняв другую мою руку. — Попробуйте еще раз, теперь левой.
Левая рука реагировала чуть лучше, чем правая. Возможно, потому что к правой было прикреплено больше механических элементов — та самая тонкая «обвязка», которая должна была служить связью с сердцем. Я почувствовал холодок в районе груди. Там, где под кожей, за ребрами, были спрятаны миниатюрные пластинки, связанные с сердцевиной в подвале. Сердце билось, живое и теплое, металл рядом с ним тихо звенел, почти не слышно, но я это улавливал. У меня практически было сейчас два сердца. Одно человеческое, отбивающее жизненный ритм. Другое — сердцевина, напоминающая мне о связи с Потоком.
Еще через пару минут доктор Леру буквально атаковал меня всевозможными проверками, как только убедился, что я уже понемногу прихожу в себя.
— Сожмите мою руку.
Пальцы судорожно и неуверенно сжались вокруг его ладони.
— Поднимите голову.
Я попытался, но в этот момент мир поехал. Мышцы шеи ненавязчиво пожаловались, но все же послушались.
— Следите глазами за моим пальцем.
Мое зрение тряслось, как у напившегося матроса, но сфокусироваться я в итоге смог. Все это время Сангрия стояла рядом и не вмешивалась. Не пыталась поддержать физически, врач был на то, но присутствовала. Каждый раз, когда я немного терял равновесие, ее взгляд служил лучшей опорой.
— Сегодня минимум разговоров, максимум отдыха.
— А… ходить? — выдавил я из себя. — Мне нужны ноги.
— Если вы встанете сейчас, то тут же упадете, и нам придется чинить еще и голову.
— Вот-вот, не портьте товар, — добавил Баптист от стены, где он стоял, скрестив руки. Я закрыл глаза, ухмыльнувшись. Еще бы. С учетом того, какую дыру я проделал в предыдущей голове, эту действительно стоило поберечь
— Говорите обо мне, как о новой модели из каталога, мсье Баптист, — едва слышно пробормотал я. Произносить слова громче пока не рисковал, не хотелось бы опять закашляться до состояния, словно я сейчас выплюну свои же легкие.
— Угу. Раздел назывался бы «Экспериментальные модели. Не для массового использования», — поддержал мою иронию старый механик.
Они дали мне воды. Я пил так жадно, почти захлебываясь, удивляясь, насколько вкусным может быть то, что когда‑то считалось само собой разумеющимся.
— Осторожнее, — предупредила Сангрия, мягко придерживая меня за руку. — Ну вы как ребенок, который впервые добрался до бочки!
— В каком‑то смысле так оно и есть, — усмехнулся стоящий рядом Баптист. Удивительно, но вода не только утолила мою жажду и убрала это раздражающее ощущение сухости в горле, но и тут же напомнила о том, что человеческому организму нужно не только пить, но и есть. Я даже не думал, что тело, едва собранное и прошедшее первую активацию, может вообще хотеть есть! Но желудок недвусмысленно заявил о себе протяжным болезненным урчанием, которое, кажется, было слышно даже за стенами.
— Это что? Эхо чьей‑то души? — не сразу определив виновника этого звука, произнес я, оглядываясь.