Страница 35 из 91
— Ты — абсолютно ужасная идея, — прошептал я восковому неподвижному лицу. — Богохульство, собранное из меди, каучука, гусиного жира и бессонницы одного безумного доктора. Ошибка природы, которой вообще не должно существовать.
Я, словно призрачной ладонью, провел своим вниманием над заостренным краем уха, над потемневшими фалангами рук.
— Но, видит Бог… я тебя уже люблю, — признался я. Голос мой, прозвучавший лишь в пределах Потока, сорвался. Потому что эта жутковатая кукла была моим билетом обратно, билетом к запаху утреннего кофе, обжигающему холоду ветра на щеках и тяжести шерстяного пледа. Билетом к
ней
. Я смотрел на накрытое простыней тело и пытался представить тот самый момент Перехода. Как это вообще происходит? Как приказать узловому Стражу стать существом из плоти? Я пытался вообразить ту крошечную долю секунды, когда все начнется. Леру, наверняка дрожащий от научного экстаза, замкнет какую-нибудь цепь, Баптист перекрестится, Сангрия затаит дыхание, и прозвучит команда: «Сейчас!» От одной только мысли об этом слове мою бесплотную суть пробрала ледяная дрожь.
Мне придется оторвать себя от вездесущности Потока. Прямо сейчас я был разлит по всему поместью: я был в каждом скрипе половиц и порыве сквозняка, я чувствовал вибрацию города и дыхание тысяч душ на границе. Шагнуть в этот сосуд, значит добровольно ослепить и оглушить себя. Сжать бесконечно расширяющуюся вселенную до размеров крошечной хрупкой клетки из ребер и синтетических нервов. Это будет, считайте, добровольная ампутация. Мне придется вырвать кусок собственного «я», засунуть его в одну комнату и запереть дверь изнутри. Это пугало до одури. Сильнее, чем пистолет у виска. Пуля была финалом, а это все было лишь началом.
— Нам, вероятно, будет очень больно, — сказал я спящему лицу, склонившись над ним так низко, словно делился величайшим секретом. — Пока нервная система будет сжигать нас изнутри, доктор Леру будет радостно строчить заметки в свой блокнот. Но мы откроем глаза и вдохнем этот пыльный воздух. А затем… пусть Совет Жнецов смотрит во все глаза. Устроим им такое представление, которое они еще не одну тысячу лет будут обсуждать на своих тоскливых собраниях!
Утро над Лионом начиналось так же, как и всегда. На рынке спорили о цене на выловленную щуку, над пекарнями поднимался сладковатый дым, а по мостовой с грохотом проносились повозки. В мастерской день тоже начался с рутины. Анри с пылом юности доказывал Жюлю, что «если бы мсье Колдри увидел это отвратительное болтовое соединение, он бы в гробу перевернулся», за что юнец немедленно получил промасленной тряпкой по затылку от Баптиста. Старик сегодня был мрачнее тучи, он почти не говорил, лишь методично перебирал отвертки, словно шпаги перед дуэлью.
Поместье тоже изо всех сил делало вид, что все в полном порядке. Огюст с ледяным спокойствием натирал столовое серебро, хотя я видел, как мелко дрожат его старые пальцы. Но для меня, чувствующего дом как собственную кожу, подтекст был заметен невооруженным глазом. Стены словно затаили дыхание, несущие балки в восточном крыле непривычно поскрипывали от напряжения, а вот та самая злополучная седьмая ступень на главной лестнице сегодня, наоборот, не издала ни звука, когда по ней прошел Пьер — словно дом не хотел отвлекать нас случайным шумом от главного дела. Я, Страж, всевидящий Узел, сущность, которая сегодня обязана быть собранной и кристально ясной, чувствовал себя сейчас так же, как обычный человек перед выходом на эшафот. Или перед венчанием. Или же перед самым страшным экзаменом в жизни. В Потоке вокруг меня летали обрывки мыслей: я проверял каждый контур сердцевины, пересчитывал каждую каплю энергии, которую собирался забрать с собой, и каждую, которую обязан был оставить здесь, чтобы Лион не засосало в эфирную воронку.
Сангрия спустилась в подвал незадолго до полудня. На ней была выцветшая рабочая юбка и рубашка без кружев, волосы были стянуты в тугой узел на затылке. Никаких отвлекающих деталей, только ее пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в связку ключей, выдавали, сколько усилий ей стоит сейчас дышать ровно.
— У нас три часа, — сказала она, глядя прямо на светящийся кристалл сердцевины. — Это если у вас здесь все уже готово. Доктор Леру просил не затягивать, сказал, что гальваническая жидкость достигла пиковой температуры. Чем дольше сосуд лежит без… жильца, тем выше риск, что искусственные нервы начнут сбоить. И еще он сказал, что пустая матрица такой мощности работает как вакуум. Тело само начнет пытаться искать душу, буквально затягивать в себя обрывки Потока, оказавшиеся поблизости. Мы ведь не хотим, чтобы оно сделало неверный выбор и впустило в себя какого-нибудь бродячего полтергейста?
Какая прелесть. А я-то, наивный, думал, что по умолчанию в том теле уже прописана моя фамилия, как на двери кабинета.
— По умолчанию в пустом сосуде такой сложности прописан первородный хаос, — раздался спокойный голос Мортье. Жнец появился у стеллажа, сегодня без своего привычного сюртука, в чем-то более простом, но не менее мрачном, словно тоже готовился к черновой работе. — Любая заблудшая искра или агрессивная эмоция, пролетающая мимо в Потоке, попытается занять эту жилплощадь. Вы, Колдри, по сравнению с ними — лишь чуть более структурированный и юридически оформленный вариант.
— «Структурированный хаос» — звучит почти как моя официальная должность в вашей канцелярии, — фыркнул я, стабилизируя мерцание кристалла. — Дайте угадаю: льгот на ней не предусмотрено, а платят за нее исключительно чувством выполненного долга?
— Платят возможностью ошибаться и нести за это личную ответственность, — серьезно ответил Мортье, подходя ближе. Он посмотрел на Сангрию, затем перевел взгляд на сердцевину. — Если серьезно, у вас будет окно в три минуты. С момента, как замкнется цепь, и до момента, пока сосуд не начнет отторгать пустоту. Вам нужно будет разделить свое сознание: оставить часть себя здесь, в кристалле, а все остальное сжать до состояния искры и направить в матрицу. Забудьте о том, что вы Страж, когда начнется перенос. Вы не должны контролировать Поток в тот момент, когда предстоит уже контролировать собственное дыхание. В эти три минуты вы должны быть только Колдри Рейвенкрофтом. Никем больше.
Я помолчал, чувствуя, как тяжесть его слов оседает внутри моего эфемерного существа.