Страница 34 из 91
— А что, если я вернусь… другим? — тихо произнес я, озвучивая свои очередные страхи. Пространство Потока вокруг меня нервно дрогнуло, выдавая мое состояние. Мортье, уже собиравшийся раствориться в тенях лаборатории, остановился и вопросительно изогнул бровь. — Они все ждут меня. Баптист, Огюст, Сангрия… Они ждут того, былого Колдри Рейвенкрофта. Сквернословящего, вечно недовольного счетами, но уже знакомого. Но что, если эти гальванические растворы сработают как фильтр? Что, если между мной-Стражем и мной-человеком в итоге окажется огромная пропасть?
Я нервно пролетел своим сознанием вдоль операционного стола.
— А если во время Перехода перегорят какие-то тонкие настройки души? Вдруг исчезнут мои неуместные шутки в моменты смертельной опасности? Или, того хуже, испарится эта моя раздражающая всех, и в первую очередь меня самого, привычка к самопожертвованию? Вдруг я очнусь прагматичным и абсолютно холодным куском рассудка, который посмотрит на них всех и скажет: «Знаете, а идеи Ордена Святого Молота были весьма ничего»? И… больше всего на свете я боюсь, что Сангрия посмотрит на меня, на этого «другого Колдри», и отвернется. Что она увидит в этих чужих глазах не того, кого полюбила, а просто удачного голема доктора Леру. Я не знаю, как смогу пережить такое. Даже у бессмертной души есть предел прочности.
Жнец слушал меня с подчеркнутым вниманием. Он не стал перебивать, позволив вывалить весь этот словесный мусор, который копился в моем фантомном разуме последние недели. Когда я наконец замолчал, тяжело «дыша» эфиром, Мортье медленно похлопал в ладоши.
— Потрясающая драма, Колдри. Вам бы романы писать, а не автоматонами заниматься было при жизни, — он снисходительно покачал головой. — Давайте-ка разберем ваши опасения с точки зрения логики. Вы боитесь стать холоднее?
Жнец сделал шаг вперед, пронзая меня своим нечеловеческим взглядом.
— Мсье, вы бестелесная сущность, которая уже несколько лет питается энергией Потока мертвых и ведет приземленные беседы со Смертью. Вы и сейчас далеко не самый теплый человек во Франции, куда уж хуже? Если после возвращения в тело из каучука и металла ваша температура поднимется хотя бы до тридцати градусов, это уже будет колоссальным прогрессом в вашей эмоциональной теплоте.
Я хотел было возмутиться, но Мортье не дал мне вставить и слова.
— Думаете, что станете для них неудобным? Чужим? — в его усмешке было столько искреннего удивления, словно я сморозил откровенную глупость. — Вы пустили себе пулю в голову, оставив на этих людей разоренный завод и стаю стервятников-кредиторов. Втянули мадемуазель Лоран в войну с религиозными фанатиками, заставили общаться с призраками, взламывать королевские печати и прятать от властей нелегальные опыты. Назовите мне хотя бы один момент, когда вы были для нее удобным? Ни единой секунды с момента вашей первой встречи! Вы были ходячей, или, вернее будет сказать, парящей катастрофой.
Жнец подошел к столу и посмотрел на бледное лицо моего будущего сосуда.
— К счастью для вас, эта девушка ценила вас далеко не за комфорт. Думаю, вы и сами прекрасно это поймете, если перестанете заниматься самобичеванием. Мадемуазель Лоран — человек исключительной природы. Она видела вас в моменты вашей величайшей слабости, знала о вашем эгоизме, страхе и о вашей готовности сбежать. И что она сделала? Раз за разом она выбирала вас. Не того идеального инженера, которым вы хотите казаться, а упрямого, саркастичного и сломленного Колдри Рейвенкрофта. Никакая гальваника не может отфильтровать суть души, мсье. Ваш скверный характер и ваша тяга влезать в неприятности — это основа вашего Узла. Это то, почему Поток вообще за вас так держится.
Мортье протянул руку и почти по-человечески, ободряюще похлопал сосуд, лежащий на столе, по плечу, а я почувствовал странный легкий импульс потусторонней поддержки.
— Она не отвернется. Знаете, почему? Потому что именно мадемуазель Лоран заставила Баптиста выточить каждый сустав в этом теле. Именно она перебрала все рецепты Леру, чтобы убедиться, что жидкость в ваших венах не причинит вам дополнительной боли. Она вложила в этот сосуд столько же своей души, сколько вы вложили в сердцевину. Когда вы откроете глаза, эта девушка увидит не ожившего голема, а свое собственное упрямство, разделенное на вас двоих.
— Умеете же вы, мсье Мортье, проводить мотивационные беседы, — выдохнул я, чувствуя, как напряжение в Потоке вокруг меня разжимается. — Если вас когда-нибудь уволят из Жнецов, смело открывайте кабинет психологической помощи. Озолотитесь, ей-богу.
— Учту эту бизнес-идею, — сухо улыбнулся Жнец, поправляя манжеты своего сюртука. Он сделал шаг назад, сливаясь с густыми тенями лабораторных стеллажей. — А пока, готовьтесь, Страж. Отбросьте свои страхи. Как я уже говорил: рождаться больно, но это единственная цена за то, чтобы снова иметь возможность держать кого-то за руку.
Когда Мортье исчез, я снова посмотрел на стол. На острые кончики демонических ушей, потемневшие фаланги пальцев, на восковую, пока еще безжизненную кожу. Страх никуда не делся, он все еще холодил мой разум, но теперь это был страх перед большим прыжком — тот самый пьянящий ужас, который испытываешь за мгновение до того, как сделать шаг в неизвестность.
Вскоре дверь с глухим стуком закрылась за доктором Леру. Его шаги быстро затихли в коридоре, после чего лаборатория окончательно погрузилась в тишину. Я остался абсолютно один на один с физическим воплощением собственной гордыни и отчаяния. Хотя слово «один» в моем положении было весьма условным. Сквозь густую вибрирующую ткань Потока, я чувствовал взгляд Совета Жнецов. Старший, Кассий и неизвестные мне десятки других, наблюдающие за мной со своих недосягаемых высот. Их внимание давило на мой Узел отстраненным любопытством. Для них эта лаборатория сейчас была не более чем чашкой Петри, а я — интересной бактерией, которая решила нарушить законы физики. «Выдержит ли аномалия? — словно читалось в этом безмолвном взгляде. — Разорвет ли человеческий разум искусственный сосуд, или сосуд раздавит разум?» Я ежился под этим светом вселенского микроскопа, но затем усилием воли заставил себя оторваться от бесконечности и посмотреть на то, что лежало передо мной на столе.
Я подкрался ближе, так близко, что моя эфирная проекция почти коснулась белой ткани.