Страница 30 из 91
— Вот именно, пусть и не надеется, что о нем забудут! — сведя брови к переносице, ответила девушка. — Для начала — этот год. Он позволит ему освежить воспоминания о своей жизни. А потом… если ему потребуется все же вернуться… я ведь продолжу каждый день приходить сюда и напоминать Колдри о том, кто он такой! И как он дорог… этому миру.
— Вы ведь тоже не сможете делать это вечно, не забывайте и про свой собственный срок…
— А я его и на том свете найду! — Сангрия оборвала Мортье на полуслове, на что тот лишь уважительно улыбнулся. — Вы мне на что? Или откажетесь сопровождать меня, когда пробьет мой час?
— Что вы, мадемуазель, как я могу. С вашей настойчивостью, даже не могу сказать со стопроцентной уверенностью, кто кого еще будет сопровождать.
Она уверенно кивнула, а я буквально растворился в теплом порыве ветра, в своих чувствах к Сангрии. Мне повезло — среди всех возможных концов света мой был освещен девушкой, которая не даст мне исчезнуть по‑тихому.
Вскоре жизнь в поместье и за его пределами снова закипела, работа в лаборатории шла полным ходом. Первый раз я увидел сосуд уже через пару недель. До этого все происходило на уровне списков, чертежей, стеклянных сосудов и запахов, от которых любой священник, зайди он в лабораторный корпус, решил бы, что здесь варят либо философский камень, либо ведьминское зелье. Сосуд выращивали в отдельной комнате, примыкающей к основному залу лаборатории. На полу был аккуратно выложенный круг, по периметру которого Леру проходился с каким‑то пахучим составом, бормоча себе под нос не то молитвы, не то формулы. Хотя, признаюсь, я их редко различал. В центре круга находился большой продолговатый чан, заполненный мутноватой жидкостью. И в этой жидкости лежал лист. Точнее то, что пока выглядело как лист. Пласт мяса? Да сложно сказать, но что‑то определенно живое. Неоформленное, но уже загруженное структурой. Оно пульсировало, тихо, едва заметно. Как зачаточное сердце.
— Не смотрите так, — сказал Леру, заметив меняющееся со скоростью звука выражение лица Баптиста, подошедшего к чану. — Это еще даже не тело, это…
— Да знаю я, знаю. Матрица, — буркнул Баптист, отходя в сторону и делая пометки в блокноте. А по мне, так какой-то кулинарный эксперимент. Патрика бы явно хватил удар, если бы он все это увидел. Сангрия стояла чуть позади, не подходя ближе, чем на несколько шагов. Она смотрела не столько на содержимое чана, сколько на движение рук Леру, на его сосредоточенность и на то, как меняется даже свет в помещении по мере того, как матрица набирает форму.
— Итак, — посмотрев в очередной раз на схемы с контуром человеческой фигуры, произнес доктор. — Сверху я сделал отметки, куда будут встроены металлические элементы, био‑амортизаторы. Не отворачивайтесь, это я вам говорю, мсье Баптист. Здесь будет сердце. Но я до сих пор не уверен, что разумно соединять сердце с чем‑то, что напрямую связано с Переходом.
— Иначе это тело работать не будет, — все так же не отводя взгляда от блокнота, произнес механик. И был прав. Все-таки, им не стоило забывать о том, что они имеют дело не просто с какой-то там душой, а со Стражем Узла. «Убежать» в тело и спрятаться там у меня, увы, не получится. Эту жизнь мне придется брать в кредит, под залог оставляя сердцевину.
Первые недели матрица росла. Я чувствовал, как в нее вплетается ритм зарождающейся жизни. Сначала он был нейтральным, чередующиеся удары и паузы, потом туда начали встраиваться дыхание, тонкие конвульсии мышц, микроскопические сигналы в будущих нервах. Леру часами сидел рядом, измеряя импульсы, записывая цифры и сравнивая результаты. Баптист стоял с другой стороны, прикидывая, где и как закрепить металлические элементы.
— Если мы добавим слишком много железа, сосуд будет жестким, он будет ломаться, а не гнуться, — сказал механик, опуская глаза на рисунок. — Если мало, то Поток попросту разорвет ткани.
— Вопрос в балансе, мой друг, — не отрываясь от своих записей, почти пропел Леру. — Как и в любой конструкции.
Сангрия между тем умудрялась совмещать это с обычной жизнью: заказами в мастерской, визитами Гиро и инспекциями де Бресса. Она приходила в лабораторию каждый день. Иногда надолго, иногда на пару минут, просто чтобы посмотреть. Поначалу она стояла у двери, скрестив руки на груди, словно ожидала, что из мутной жидкости в чане выпрыгнет какой-то монстр. Но я видел, как ее взгляд постепенно менялся. В нем становилось все меньше тревоги и опасений, и все больше какой-то трепетной, почти болезненной нежности.
Воздух в лаборатории стоял, мягко говоря, особенный. Слоями, как в каком-нибудь нишевом парфюме. Нижние нотки — холод камня, пропахшего маслом и копотью. К средним относился терпкий аромат трав, эликсиров и чего‑то еще на грани алхимии и медицины. Чуть выше плавал запах железа, подточенного и выведенного до нужной формы. И где‑то в этом букете начинал пробиваться тонкий, едва уловимый запах… искусственной кожи?
— Это «хороший» запах, — отчеканил Леру, когда Сангрия в один из дней сморщила нос, заходя в зал. — Значит, что ткани правильно формируются. Если бы тут пахло гнилью, я бы первым вывел вас отсюда за шиворот.
— Спасибо, я бы и сама вышла, — проворчала девушка. А матрица, к слову, действительно менялась. То, что поначалу было безымянным куском живой массы, постепенно приобретало форму. Сначала были наметки позвоночника, ребер, черепа, потом — очертания рук, ног, грудной клетки. Сердце, которое сначала билось так робко, что я едва улавливал его удары, теперь работало увереннее. Нервы, сперва лишь точки в пространстве, начинали стремительно образовывать сеть. Парадокс в том, что души при этом здесь не было. Ни малейшей. Сосуд был жив, но пуст. Как хорошо отстроенный дом без жильцов. И ключи от этого дома планировалось передать мне, отчего было особенно не по себе.
— Ткани принимают структуру, отторжения нет, — докладывал Леру, смотря на записи. — Не замечено никакой чужеродной реакции. Пульс ровный, температура тела стабильна.
Сангрия стояла рядом, в привычной позе: руки скрещены, а взгляд сосредоточен. Девушка задала вопрос, который меня тоже уже начинал волновать.
— И вы уверены, что там… ну, никого нет?
— Я бы почувствовал, — пожав плечами, ответил доктор. — Душа, даже самая слабая, оставляет в Переходе другой след, нежели просто жизнь. Сейчас в сосуде только физика, биология и щепотка нашего сумасшествия.
Баптист стоял у дальнего стола, вычерчивая на бумаге сложный узор механических вставок.