Страница 3 из 91
— В моем положении мечтать о славе — признак окончательного безумия! — со смешком заметил я. — Когда другие надеются, чтобы им хотя бы доска на голову не упала, я всего лишь мечтаю о стабильности.
Стабильность… а знаете, забавное слово. При жизни я считал, что стабильность — это полный склад, молчащие кредиторы и ни одного нового пожара в экспериментальном цехе. Теперь это, когда Поток течет ровно, в доме все спокойно и кристалл в сердцевинном механизме не зовет никого лишнего. А еще, когда вечером в подвал спускается
она
.
Годы не сделали Сангрию менее решительной, разве что чуть глубже легли тени под ее глазами. В работе с мастерами она была строгой и мягкой одновременно, а вот людям, периодически приезжающим «от короны», предоставлялась уникальная возможность познакомиться с ее язвительной стороной. Но такой очаровательной.
Сангрия все еще стучит в дверь подвала, хотя прекрасно знает, что ей никто не ответит. Впрочем, когда это ее останавливало…
— Глупая привычка, — однажды сказала она, присаживаясь за стол возле сердцевинного механизма. — Но, по‑моему, даже мертвые имеют право знать, что к ним кто-то пришел.
Сегодня Сангрия спустилась в подвал с лампой в руке, с блокнотом под мышкой и с тем видом, который я называю «сейчас буду ругаться на вселенную, но вам, мсье Рейвенкрофт, достанется меньше всех».
— Ну здравствуйте, — произнесла она, опускаясь на ящик напротив. — Вы ведь тут?
Я легко сдвинул тонкий слой пыли на полке. Наш условный знак.
— Отлично, — улыбнувшись, кивнула Сангрия. — У меня к вам небольшой доклад.
Она рассказывала про то, как вежливо отказала новым заказчикам из мэрии в идее «записывающего всех, кто входит в город» механизма. Про то, как Жюль чуть не устроил повторение спектакля с сердцевиной, и как внезапно «все рухнуло, и он решил, что это знак свыше». Про то, как Баптист, в очередной раз проиграв спор о геометрии шестеренок, буркнул: «Ваш покойный хозяин был бы сейчас горд. Или обзавидовался бы». Я внимательно слушал, словно человек, который утратил возможность присутствовать, но не утратил ко всему этому интереса. Иногда отвечал Сангрии тихими знаками, едва слышным «тинь» от настольного механизма.
— Вы знаете, — сказала она в какой‑то момент, посмотрев на сердцевину, — иногда мне кажется, что за все это время вы уже давно со всем смирились. А иногда, что вы тихо копите злость на тех, кто так и намеревается протянуть свои руки в область ваших интересов.
«И то, и другое», — подумал я, после чего дал сердцевине чуть усиленный импульс. Свет внутри на миг стал ярче, и Сангрия облегченно вздохнула.
— Ладно, принимаю это за «я все еще в деле». Потому что у меня есть еще новости, — девушка похлопала по карману. — Письмо из Парижа.
Сангрия рассказала про письмо де Бресса. Пока я пытался вспомнить, как вообще выглядел этот человек, из-за своего перенасыщенного визуального шума, практически упустил всю суть содержимого. Понял только то, что речь шла о неких катастрофах на мануфактурах, митингующих толпах Парижа, и о каком-то таинственном «чуде» в катакомбах.
— Я не знаю, что там происходит, — продолжила девушка. — Но все мое нутро твердит об одном: кто‑то снова лезет туда, куда его не просили.
Я вспомнил, как совсем недавно на другом конце Перехода, далеко за пределами моего узла, что‑то дернуло, как если бы кто-то проложил неумелый шов на ткани, и он начал рваться по краям. Я ощутил тогда резкий перелив напряжения. Души, которые должны были мягко стекать вниз, вдруг начали закручиваться в спираль. А потом все резко прекратилось, словно ничего и не было. Еще тогда мне это показалось странным. А после слов Сангрии, я практически уверовал в эту странность. Стало быть, даже моя нынешняя деятельность не имеет под собой уверенного фундамента. Пока что я лишь силился удержать баланс, можно сказать, работал в загробной пожарной охране и успокаивал себя тем, что хуже, чем быть наследником завода, погрязшего в долгах, сплетнях и крови, уже не будет. О, как же я ошибался.
— Вы, как всегда, недооцениваете потенциал вселенной по части ухудшения ситуации, — назидательно произнес Мортье. Я и не заметил, как он материализовался. Хотя понятие «материализовался» ему не особо соответствовало. Пространство рядом в какой-то момент просто отказалось быть пустым и заполнилось им, как стакан наполняется водой. Вот только это было представление лишь для меня одного, Сангрия сейчас Мортье не видела. Возможно, к счастью.
— Вы же сами уверяли, что хуже Ордена никого нет, — напомнил я. — А теперь выясняется, что есть целый Париж, который, судя по письму капитана, решил с ним посоревноваться.
— Орден Святого Молота — частный случай, — отмахнулся Жнец. — Я говорил про категорию «недальновидные фанатики». А вот категория «революция, замешанная на использовании сердцевинного механизма», это уже совсем иной уровень.
— Будете сейчас радостно потирать руки?
— Зачем же? Я потираю руки только тогда, когда холодно. А сейчас мне весьма жарко, — возразил Мортье, всматриваясь в свет сердцевинного механизма. — Поток на севере действительно завихрился, и не из‑за чумы или войны. Там кто‑то копается в материи так же небрежно, как вы когда‑то копались в своих контрактах.
— То есть подписывает не читая? — уточнил я. — Прелестно.
Мортье на секунду замолчал.
— Мы пока не совсем понимаем, что именно там используют. Но точно известно одно: к этому Узлу уже протянута ниточка от твоей сердцевины.
Это «мы» заставило меня знатно поднапрячься. Такую формулировку от Мортье я слышал довольно редко, и все потому, что под ней понимался Совет Жнецов. А если Совет Жнецов что-то «не совсем понимает», то это значит, у проблемы масштаб плюс-минус глобального порядка.
— Прошу прощения, но я никуда ничего не протягивал.
— Это сделали не вы и не мадемуазель Лоран, — Жнец покачал головой. — Это проделки самой структуры. Дыра в пространстве, которую проделали Орден и ваши родители — заживающая рана, но шрама никто не отменял. И вот по краю этого шрама пошла новая трещина.
В обычных условиях я бы уже отмахнулся от подобной метафизики. Но после того, как однажды шагнешь в кристалл и останешься частью шва, аргументов против становится существенно меньше.
— И чего вы от меня хотите? — спросил я, понимая, что все эти намеки ведут к ненавязчивой мысли: «пора тебе разгрести еще одну корзину грязного белья, Колдри Рейвенкрофт». — Я и так тут как штопка в старом чулке, держу все, чтобы окончательно не разъехалось.