Страница 26 из 91
Бинго, мсье комиссар. А вы думали, мы тут просто новые шестеренки для ткацких станков полируем под эгидой ваших официальных бумажек? Сангрия же не ответила ни да, ни нет. Она выдержала взгляд капитана, переполненный смесью удивления и уважения.
— Я знаю лишь то, мсье де Бресс, что мы собираемся выиграть эту партию. И для этого на нашей доске должна появиться фигура, которой Орден увидеть никак не ожидает.
Де Бресс тяжело выдохнул, потирая переносицу.
— Иногда мне кажется, мадемуазель, что связываться с делом поместья и завода Рейвенкрофт было самой большой ошибкой в моей карьере, — он криво усмехнулся, бросив взгляд на закрытую дверь лаборатории. — Но я также понимаю, что если бы не ваше радикальное упрямство, Лион бы уже давно взлетел на воздух. Я не буду спрашивать, что именно вы задумали. Для официального Парижа вы просто улучшаете предохранительные клапаны.
— И вы уверены, мсье капитан, — спросила Сангрия, возвращаясь к деловому тону и переворачивая лист бумаги, — что наличие такого документа не привлечет излишнее внимание Ордена?
Королевский комиссар помрачнел, стряхивая с себя остатки философского оцепенения.
— Я знаю лишь одно: если мы ничего не сделаем, мосты, по типу вашего сердцевинного механизма, начнут строить повсеместно без вас и без меня. А так у нас есть хотя бы шанс поставить над всем этим табличку: «Проход только в служебном сопровождении».
— Угу, — кивнула девушка, пряча документ в папку, — а сверху еще одну: «Ордену Святого Молота вход воспрещен».
Пока Сангрия мило беседовала с Арманом де Брессом, ко мне пришла внезапная идея проверить, не перегрузил ли я Узел новыми идеями. Поток над Лионом сейчас шел ровнее. Локальные смерти, включая болезни, случайности и редкие драки, стекали в свои привычные русла. Сердцевина тепло светилась, она ощущала нашу активность, но не возмущалась. Что меня искренне радовало: сверхурочно работать сразу на двух фронтах я был пока не готов.
Дальше я решился на то, чего некоторое время избегал. Потянуться еще дальше. К тому месту, которое до сих пор было для меня лишь слабым отголоском — парижским катакомбам. Я сконцентрировался, сжал всю свою сущность в одно Узелковое «я», оттолкнулся от сердцевины и пошел по Потоку, как по дорожке: через тонкие нити скованности, по линиям, где душами пользовались, как аргументами. Парижские завихрения были похожи на лионские времен активности Ордена, только они были больше. Массивнее. Вместо одной пульсирующей сердцевины здесь была какая-то непонятная мне пока сетка. Страж местного Узла, если он там был вообще, ощущался как что‑то зажатое и спрессованное. Как если бы его заставили стоять на страже не перехода, а чьей‑то больной воли. Я навис над этим клубком, как когда‑то смотрел с балкона на толпу на заводе. И по‑настоящему испугался, но не за себя, а за всех тех, чьи судьбы будут тянуться вниз по этой жуткой воронке.
Видимо я так сильно распереживался, что меня выбило обратно в подвал поместья. Свет сердцевины тревожно сжимался и разжимался. Мне казалось, что я отлучился всего на мгновение, а над Лионом тем временем уже сгущалась синь предрассвета. Вороны во дворе встрепенулись, сдвигая крылья, как люди, переворачиваясь с боку на бок. В поместье все еще спали. Конечно, кроме той, кто еще даже не ложилась спать.
Сангрия сидела в мастерской за столом, где обычно днем лежали заказы. Сейчас на нем был один‑единственный лист бумаги. А рядом — полупустая чернильница. Похоже, лист бумаги этот был уже не первый. Сангрия смотрела на него так, как смотрели мы когда‑то на первый чертеж новой машины: со смесью надежды, страха и пустоты.
— Вот как я могу ей объяснить, что собираюсь вернуть с того света мертвеца и отправить его в Париж, чтобы тот спорил там с полубогами и такими же безумцами, как он сам? — вполголоса сокрушалась девушка. Ну да, тут ее можно понять. Начать письмо матери со слов: «Дорогая мама, я решила еще раз поссориться с Небесной канцелярией, но на этот раз с письменным разрешением от самой Смерти» — так себе решение для спокойствия пожилой женщины с больным сердцем. Сангрия покачала головой, обмакнула перо в чернила и с тяжелым вздохом произнесла: — Напишу ей, как и всегда. Что у меня просто очень много работы.
На чистом листе бумаги начали появляться первые буквы. Я находился совсем рядом, буквально глядя через ее плечо.
'Мама,
ты всегда говорила, что если Бог дает нам трудную дорогу, значит, мы можем по ней пройти. Сейчас моя дорога ведет меня туда, куда, возможно, добропорядочным девушкам заглядывать не следует. Но ты знаешь мое упрямство — оно у меня от папы.
Здесь, в Лионе, мы с мастерами затеяли одно большое дело. Оно кажется невозможным, и многие назвали бы его еретическим, но для нас оно — единственно верное. Мы должны доделать то, что не успели закончить хорошие люди. Оказалось, мама, что свет иногда прячется в самых темных подвалах. И что люди, совершившие непоправимую ошибку от отчаяния, иногда заслуживают второго шанса больше, чем те, кто всю жизнь ходит в церковь в белых перчатках'.
Перо на секунду замерло. Сангрия сглотнула, и я увидел, как дрогнули ее ресницы. Читать эти строки было невыносимо. Во мне боролись жгучий стыд за свое прошлое и какая-то невероятная благодарность за то, кем она меня видела теперь.
«Скоро мне, скорее всего, придется уехать в Париж по делам, — продолжила выводить Сангрия. — Не волнуйся, я буду не одна. Со мной будут верные люди… и возможно тот самый мсье, за которого ты молишься. Пожалуйста, мама, продолжай молиться за него. Ему предстоит тяжелейшее испытание, и ему очень нужна вера — даже если это будет вера человека, которого он никогда не видел».
Сангрия отложила перо. Она аккуратно сложила исписанные листы, накапала горячего красного сургуча на сгиб и придавила его печаткой мастерской — той самой, с шестеренкой. Рассвет уже нагло лез в окна, окрашивая пылинки в воздухе в бледно-золотой цвет. Девушка потянулась, сладко зевнув. Она потушила лампу, медленно поднялась из-за стола и ушла наверх, тихо притворив за собой дверь. А я остался в светлеющей мастерской, глядя на еще влажную красную печать на конверте. Мое существование позволяло мне не спать, не чувствовать усталости мышц и рези в глазах, но именно сейчас, глядя на этот бумажный прямоугольник, я почти физически ощутил тяжесть грядущего дня. Мы запустили механизм, который уже нельзя было остановить ни предохранителем, ни вмешательством Жнеца. Где-то в запертой лаборатории доктор Леру уже смешивал реактивы, а Баптист чертил схему моих новых суставов.