Страница 24 из 91
«Этот твой мсье Рейвенкрофт… Ты постоянно жалуешься на его упрямство. Пишешь, что он бывает невыносим, что вы спорите из-за каждой мелочи, что он готов взвалить на себя все беды мира, никого не спросив. Ты ругаешь его на бумаге, доченька, но я читаю между строк. Я же мать, я знаю тебя лучше всех. За всем твоим возмущением прячется такая теплота, которой я не видела в тебе со дня гибели Тео. Я не знаю этого человека лично, но я безмерно ему благодарна. Кто бы он ни был, он вернул мне мою прежнюю живую девочку».
Здесь чернила немного размазались, словно женщина, писавшая это, смахнула слезу.
«Я каждый день молюсь за тебя. И за того многоуважаемого мсье, который стал для тебя такой опорой в чужом городе. Передай ему мою материнскую благодарность. И знай: я доверяю твоему выбору, каким бы сложным он ни был».
Сангрия шумно выдохнула, ее щеки предательски вспыхнули ярким румянцем. Девушка фыркнула, пытаясь скрыть смущение даже в пустой комнате, и быстро сложила письмо пополам, словно пойманная с поличным за чтением чьего-то личного дневника. Такое странное ощущение… Женщина, которая никогда не видела меня в глаза, слепо доверила мне самое дорогое, что у нее осталось. Она молилась за «многоуважаемого мсье», даже не подозревая, что этот мсье — бестелесный дух, запертый в механизме, который втянул ее дочь в заговор со Смертью. Если после этого я еще смею говорить, что в этом мире слишком мало смысла, мне просто нет оправданий. Я обязан вернуться. Хотя бы для того, чтобы однажды иметь право пожать руку этой женщине.
Бережно убрав конверт в шкатулку, Сангрия потушила свечу и легла в постель. Но сон не шел. Некоторое время девушка просто лежала на боку, глядя в темноту, прямо на тот край кровати, где раньше часто сидел я. Она смотрела туда с такой пронзительной надеждой, как будто ожидала, что матрас вот-вот прогнется под моим весом, а я с привычной кривой ухмылкой прокомментирую ее румянец на щеках. Казалось, эти наши ночные разговоры были совсем недавно… Я потянулся к Сангрии сквозь Поток, желая хотя бы коснуться ее волос невидимым бризом. Увы, сейчас я был везде и нигде одновременно. Я был скрипом половиц, гулом труб и тиканьем сердцевины, но не мог стать тем, кто просто возьмет ее за руку или погладит по голове. И это, поверьте, ощущалось куда менее романтично и куда более болезненно, чем можно себе представить.
Чуть позже, когда лабораторный корпус завода опустел, а дом окончательно утих, Мортье появился около сердцевинного механизма без своей привычной ухмылки.
— Они всерьез это все делают, пытаются вернуть вас в этот мир. Вы это понимаете?
— Угу, я уже раз десять успел испугаться, насколько это возможно в моем состоянии, — честно ответил я.
— Это хорошо. Страх — признак того, что вы еще хоть что‑то цените, — Жнец сел на край стола, сложив руки. — Должен сказать, в «верхних кругах» уже есть те, кто считают, что вы зашли слишком далеко. Раньше любые швы мы латали сами, а теперь люди сами пытаются дотянуться до нашего уровня. И это, в немалой степени, ваша заслуга.
— Всегда мечтал стать символом человеческой самоуверенности, — иронично заметил я.
— И все же, некоторые из нас…восхищаются вами, Колдри.
— Простите, вы только что признались, что в загробной бухгалтерии появились те, кто мной восхищаются? Мой слух последнее время немного барахлит…
— Ну не вашей экономической деятельностью, разумеется, — фыркнул Мортье. — А способностью трижды сказать «да» там, где любой разумный уже хотя бы раз подумал, чтобы сказать «нет». И при этом не требуя за это награды.
— Я требую, вообще-то. Просто вы соскакиваете с темы, когда о ней заходит речь.
Жнец утробно рассмеялся, после чего отвел взгляд в сторону.
— Чем дальше, тем больше мне кажется, что это и нам всем на пользу. Один живой Страж — хороший инвестиционный эксперимент.
— Да у вас все инвестиционный эксперимент. Люди, души, Узлы, — заметил я, свет в сердцевине насмешливо сверкнул. Задумавшись на мгновение, добавил: — Но если честно… я рад, что хотя бы кто‑то там, наверху, видит во мне не только «интересный случай нарушения демонического контракта».
— Я вижу в тебе неудобный прецедент, — Мортье некоторое время помолчал, а затем бросил, как бы невзначай: — А еще друга.
Заметив, что я никак не прокомментировал его реплику, Жнец косо взглянул на сердцевину:
— Не обольщайся.
— Да все уже, слово не воробей, — с неприкрытой иронией ответил я. Хоть и, на самом деле, Мортье удалось меня удивить. Дабы не показаться совсем сухарем каким-то (хотя я им и являлся, полагаю), я произнес: — Хоть я и не самый надежный человек был при жизни, но все же, вы можете положиться на меня, мсье Мортье. Обязуюсь не запятнать вашу репутацию, как моего… хм, куратора по выданному заданию. Клянусь, что я не позволю, чтобы письма из Парижа превратились в похоронные извещения.
— Разбрасываться словами вы всегда горазды, — выпрямившись, сказал Мортье. Но в голосе его, на удивление, не было насмешки. — Что ж, уже не за горами то время, когда у вас появится возможность подкрепить слова действиями.
Когда от присутствия Жнеца в подвале не осталось и следа, у меня началось время очередной ночной саморефлексии. Если вы когда‑нибудь окажетесь в ситуации, где вам предстоит имплантировать часть своей сущности в специально выращенное тело, которое потом отправится в другой город спасать души от несанкционированного Перехода, не делайте этого без хорошей команды. У меня, к счастью, она была. Да, каждый из них исходил из своих соображений: Баптист из чувства долга и усталости от собственной вины, Сангрия из любви к этому миру и ненависти к несправедливости, Леру — из профессионального любопытства и боли от больших потерь. Но главное, никто из них уже не мог сказать «я здесь оказался случайно». Теперь, когда я шагну навстречу этому миру, они будут держаться рядом со мной. И, возможно, именно это и отличает Стража, у которого еще осталась человеческая часть, от той самой машины, которой все так боялись: машина не знает, что у нее есть те, кто ее любит.