Страница 23 из 91
Дворецкий молча смотрел на нее, потом перевел взгляд на инструменты и схемы, на закрытую дверь… Он покачал головой, заводя руки за спину.
— Я не могу препятствовать вам в этих начинаниях. Просто… хотел сказать, что будьте осторожны. Поймите старика, я слишком часто видел, как люди уходят. Причем большинство из них уходило не по собственной воле…
— Обещаю, мсье Огюст, осторожность будет моим вторым именем, — вежливо улыбнувшись ему, ответила Сангрия. Дворецкий приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал. Кивнув собственным мыслям, он все-таки добавил:
— Хорошо, я вам верю. И сделаю вид, что ничего не происходит. Но если вдруг понадобится помощь — вы знаете, где меня искать.
Огюст покинул лабораторный корпус, но после этого разговора здесь начала царить какая-то напряженная атмосфера. Из всех членов нашей странной команды по обходу законов мироздания только один относился к происходящему с почти неподдельным весельем. И это был даже не Леру — тот погряз в своих записях, как в болоте, выныривая из них лишь изредка, чтобы в очередной раз пополнить список требующихся ему материалов. Я говорю про ворона. Механического, разумеется, настоящие выказывали умеренный интерес лишь к выброшенным костям и блестящим вещам. Этот же наш старый шпион явно чуял, что вокруг снова готовится что‑то грандиозное. Его перенесли в лабораторный корпус под предлогом «для вдохновения» — якобы чтобы напоминать, чего завод достиг в лучшие времена. Сбоку его корпуса Сангрия осторожно вычистила пыль и проверила, не проржавели ли пружины. Я, если честно, рассчитывал, что он просто будет рядом, как память о том, как однажды его записи помогли нам разоблачить Орден. Обстоятельства менялись, но некоторые вещи оставались надежнее крови и клятв. Но надеюсь они не захотят использовать ворона, чтобы записать процесс «моего рождения». Ужасно. Даже от одних этих мыслей у меня опять мурашки бегут по фантомной коже.
Когда первый этап планирования закончился, поместье стало похоже на оживленный улей. Баптист таскал с завода в дом и обратно ящики с инструментами, иногда ругаясь: «Кто придумал, что все важное нужно хранить в самом дальнем углу! А, ну да, это же был я». Доктор Леру все так же составлял список трав и веществ, которые нужны для поддержания искусственно выращенного тела, и периодически заходил к Сангрии с новыми элементами из разряда «жир гусей, выращенных на определенном корме», объясняя, почему это так важно. Огюст ходил по дому, отмечая, какие двери нужно держать закрытыми, пока весь этот цирк не кончится, а какие — наоборот, открытыми, чтобы в случае чего можно было быстро вынести кого‑то не в меру уработавшегося на свежий воздух. А вот Сангрия как-то умудрялась быть везде. В мастерской, в лаборатории, в подвале, возле кастрюли повара и около свежих саженцев садовника. Выдавала две-три фразы, которые ставили все на место, и шла дальше. Иногда мне хотелось ей сказать: «остановись хотя бы на день», но я понимал: для них всех это сейчас невозможно. Если Сангрия остановится, все застынет. А времени у нас было не то чтобы много.
— Вы знаете, что люди иногда умирают не от ран или болезней, а просто от того, что перестают двигаться? — ответила она как-то на очевидное предложение Баптиста отдохнуть, после чего нервно усмехнулась. — Так вот, я выбираю движение.
Вечером каждый из них разошелся по своим уголкам, кто к инструментам, кто к бутылке с валерианой. Я же устроился в привычном для «наблюдения за жизнью дома» месте: в самом центре крестовины узла. Это не определенная какая-то точка, а скорее ощущение. Место, где моя связь с сердцевиной, домом и заводом сходилась плотнее всего. Отсюда я видел и чувствовал многое.
На кухне повар пробовал новый рецепт — судьба героически сложилась вокруг дешевой чечевицы, постепенно обрастающей луком и чесноком. Он бурчал себе под нос, что «если мсье Леру начнет таскать из кладовой не только травы, но и мясо для своих опытов, я такой скандал учиню!», но в голосе его не было настоящей угрозы. В мастерской Жюль и Анри спорили о том, как лучше закрепить новый вал. Анри настаивал: «так же, как делал мсье Баптист». Жюль же утверждал, что «старик уже не помнит, как делал». Сам же Баптист, проходя мимо, что-то сердито процедил сквозь зубы, и спор на время затих. В одной из комнат верхнего этажа Огюст, сидя у окна, латал старый сюртук. Внутри, в кармане, виднелось что‑то вроде сложенного листка. Его собственноручно выведенная заметка: «не позволить дому остаться без хозяина». Старик иногда перечитывал ее по ночам, словно напоминая себе, что он все еще на посту.
Сангрия сидела в своей комнате за столом, на котором стояла небольшая коробочка с письмами матери, как напоминание о том, что у девушки есть еще одна жизнь, вне всех этих загробных разборок. Больная мать в провинции, младшая сестра, которой давно пора учиться чему‑то, кроме мытья полов, и соседи, все еще шепчущиеся о «девчонке, уехавшей от живых к покойникам». Сангрия развернула одно из писем матери. Почерк неровный, но очень знакомый: я видел такие строки и в письмах к моим родителям от крестьян, и в тех, что приходили к нам уже после их смерти — с просьбами помочь, «раз уж вы всегда были добры».
«
Доченька
, — аккуратным, но чуть дрожащим почерком выводила ее мать. Бумага пахла сушеной лавандой, это был запах крошечного дома в провинции, который Сангрия тянула на своих плечах. —
Жанетт вчера снова спрашивала, когда ты приедешь погостить. Я сказала ей, что у тебя сейчас много работы, и она должна гордиться своей старшей сестрой. Ты пишешь, что постоянно занята, и я, признаться, рада этому. Труд — лучшее лекарство от тяжелых дум. Но материнское сердце не обманешь, Сангрия. Я чувствую, как ты там устаешь…»
Я наблюдал за девушкой. Пока она читала эти строки, ее плечи чуть опустились. Сангрия прикусила губу, пальцы свободной руки невольно сжались в кулак. Было даже тяжело представить, каково ей приходилось: нести ответственность за тех, кто далеко, отправлять им заработанные деньги и писать бодрые письма, скрывая, что в свободное время ты отбиваешься от религиозных фанатиков и тревожных писем королевских комиссаров.
«…Я знаю, что ты сейчас в доме у хороших людей. Вы с братом всегда умели выбирать, где порядочность, а где пустые слова. Но, признаюсь честно, читая твои последние послания, я все чаще обращаю внимание не на то, что ты пишешь о доме или мастерской. Я обращаю внимание на то, как ты пишешь о нем».
Сангрия на мгновение замерла. Да и я, признаться, тоже.