Страница 22 из 91
Доктор Леру подошел к столу, взял карандаш, и вскоре под перечнем условий Сангрии появилось еще несколько предложений его угловатым почерком:
Ответственность: все участники признают, что каждый из них несет часть вины за последствия. В будущем никто не говорит «да я только лампу держал».
— Это лишнее, — угрюмо пробормотал Баптист, заглянув в список.
— Нет, это необходимость! — парировал Леру. — Слишком уж часто я видел, как в историях о катастрофах остается один «виновник», а остальные называют себя свидетелями.
Доктор вежливо улыбнулся, посмотрев на Сангрию.
— Вы не будете одна, мадемуазель. Ни в чем.
Когда с условиями худо‑бедно определились, начались вопросы менее возвышенного, но более пугающего характера.
— Для работы нам потребуется место, — сказал Леру, обратно проваливаясь в кресло. — Не слишком сырое и не слишком сухое, достаточно изолированное, чтобы туда не совались любопытные, и достаточно доступное, чтобы… ну, если что‑то пойдет не так, мы могли быстро все прекратить.
— Завод, — предложил Баптист, пожав плечами. — Если точнее, лабораторный корпус. Мы его частично законсервировали, но у нас там и вода есть, и места предостаточно, да и сотрудники привыкли, что по лаборатории таскают туда-сюда странные конструкции, с поставкой материалов проблем не будет. Ну и ко взрывам, увы, многие тоже там привыкшие. То есть, если у нас в процессе что‑то громыхнет, никто особо не удивится. Спишем на то, что «опытная машина не выдержала нагрузки».
— Согласна, в поместье уж слишком много лишних глаз, — ответила Сангрия, задумчиво рисуя что-то на краю бумаги. — Я уже молчу про глаза тех, кто любит заглядывать в чужие окна. Завод пока им менее интересен, он уже перешел под управление короны. Де Бресс сможет обеспечить нам юридический покров. Официально это будет «ремонт и модернизация части оборудования», а неофициально… что ж, придется ему рассказать о наших планах. Учитывая, что комиссар и так уже варится вместе с нами в одном котле, раз влез во всю эту историю с сердцевинными механизмами.
Баптисту и доктору Леру оставалось лишь молча согласиться со всем. Следующие дни прошли в странном режиме «двойной жизни». С одной стороны, в мастерской все было по-прежнему: гора заказов, сломанные зубчатые колеса, разговоры с клиентами, прерывающиеся нытьем с кухни, связанным с ценами на мясо. Сангрия писала вежливые отказы на «неподходящие» предложения из мэрии, раздавала указания, ругалась на неуместную экономию и хвалила за точную работу. С другой стороны, между делом она с Баптистом и Леру составляла списки. Вполне земные перечни: что потребуется для производства сосуда. Полного перечня я вам не предоставлю, но могу лишь сказать, что в списках этих чего только не было — от стекла определенной плотности до тканей, реагирующих на Поток и составных элементов для эликсиров для поддержания живого тела. А дальше и вовсе шли термины, которые заставили бы любого уважающего себя священника перекреститься, а средневекового алхимика — схватиться за перо.
Я видел, как они подбирают место в лабораторном корпусе завода. Большой зал, когда‑то служивший испытательной комнатой, теперь был абсолютно пустой, кроме пары накрытых брезентом столов. Толстые стены, маленькие окна высоко под потолком, вода поблизости, и дверь, которую можно запереть — все идеально подходило для проведения их эксперимента. И у меня это даже вызывало живой интерес, пока я не возвращался к мысли, что весь этот «проект» завязан на мне.
— Место подходящее, — заключил Леру, измерив шагами пространство. — Если мы здесь что‑то испортим, это будет далеко не первой ошибкой, совершенной в этих стенах.
— Но, надеюсь, не самой заметной, — добавил Баптист. Сангрия стояла посередине зала, глядя на все это смиренными глазами человека, который собирается строить нечто между машиной и телом.
— Здесь будет операционный стол, — описывала она, указывая на места в помещении. — А здесь будет стол для хранения… сосуда. Вот здесь разместим все соединения, а там…
— Можно я сразу забронирую вон тот дальний угол? — между делом, произнес Баптист. — Чтобы была возможность работать с механизмами как можно дальше от биологических опытов нашего доктора.
Иными словами, работа кипела. Нельзя сказать, что все это проходило незаметно для остальной части города. Люди видят больше, чем нам иногда хотелось бы. Рабочие, которых попросили «до конца месяца не совать нос в другой корпус», начинали шептаться. Кто‑то в местном трактире под холмом Фурвьер уже рассказывал: «на заводе снова какие-то тайные опыты проводят». К счастью, у города не было единой фантазии. Одни считали, что возвращают старые «музыкальные чудеса» и для масштаба работ одной лишь мастерской не хватает, другие, что строят «новые пушки, но секретные», третьи — что местные работники там организовали свой тайный Орден, только вместо молотов у них гаечные ключи.
Сангрия все это слышала, и, что ей было характерно, спокойно использовала.
— Когда не можешь предотвратить слухи, лучше сделать так, чтобы они хотя бы совпадали с твоими интересами… — под нос пробубнила она, когда в очередной раз поступил логичный вопрос от Пьера.
— Не понял, мадемуазель?
— Говорю, да, мы проводим модернизацию части оборудования, по просьбе королевского комиссара.
Пьер успокоился, ему такого объяснения было более, чем достаточно, чтобы перевести свое внимание на что-то другое. А вот Огюст, разумеется, знал чуть больше, чем остальные, и скрыть от него, что часть дома, мастерской и завода затеяла нечто масштабное и опасное, было невозможно.
Он пришел в лабораторный корпус буквально через час после того, как в складское помещение по соседству с закрытым залом прибыл последний ящик с необходимыми материалами.
— Мадемуазель, — сказал дворецкий, увидев стол, на котором уже разложили медицинские инструменты и какие‑то подозрительные металлические детали, — вы…
Он явно хотел сказать «сошли с ума», но задумался над тем, как можно помягче подать эту очевидную информацию. С возрастом Огюст стал чуть дипломатичнее.
— Вы опять лезете туда, куда не следует.
Сангрия поставила на место какой‑то штифт, вытерла руки о полотенце и повернулась к нему.
— Да, мсье Огюст. Но, к сожалению, я живу в мире, где уже недостаточно просто не делать опасных вещей. Кто‑то другой их сделает за нас, и тогда переживать за вопросы безопасности и морали будет уже слишком поздно.