Страница 18 из 91
Ага, меня уже и не спрашивают. Или я упустил момент, когда сказал «Конечно, да, я весь в предвкушении!». Впрочем, даже если бы я мог, сейчас бы именно так и ответил, чтобы не утяжелять ее и без того переполненную голову. Сердцевина, словно понимая, что ей предстоит очередное безудержное приключение, тихо дрогнула. Свет внутри стал несколько глубже. Такое ощущение, что где-то в глубине Перехода, Старший Жнец делал пометку: «Опять Рейвенкрофт. Опять эксперименты с границами наших миров! С меня довольно, я ухожу на пенсию». Если бы моему отцу кто‑то рассказал, чем в итоге закончится его «незавершенный проект», он наверняка попытался бы его сжечь. Но зная его, я почти уверен: в последний момент отец бы передумал, и все же оставил тубус на полке. Так, на всякий случай. Иногда мне кажется, что все зло этого мира делается именно «на всякий случай».
— Интересно, что бы подумал мсье Альберт, узнав, какой путь прошел его сын, чтобы дойти до его идей с пониманием, — сложив руки на груди и поглядывая в сторону тубуса с записями, произнес Мортье.
— Вероятно, уже вскипятил бы целый чайник негодования, — заметил я. На мгновение я задумался о том, что всегда считал — после смерти, на границе между мирами, наши усопшие родственники встречают нас. Я до сих пор не могу сказать определенно, рад я или нет, что своих отца и мать я в Переходе не увидел. Отец-то наверняка мне бы такого подзатыльника отвесил, что летел бы я через весь Поток… Они прожили хорошую и честную жизнь, смысла оставаться им между мирами не было. Наверняка уже выбрали себе новое воплощение, и живут себе припеваючи, даже не вспоминая о том, что когда-то были родителями у такой взбалмошной души, которая свой покой обретет еще явно не скоро.
— Вы просто копия своего отца, Колдри, — зачем-то решил подкинуть дров в мое лирическое настроение Мортье, но я никак на этот вброс не отреагировал. Вслух, конечно. Иногда признание очевидного ранит больше, чем обвинения.
Сангрия тем временем достала из тубуса какие-то чертежи, связанные с тем самым «обратным вектором», и разложила их на столе. Лампа осветила тонкие линии, стрелки и пометки. Девушка провела пальцем по стрелкам.
— Если я правильно понимаю, сердцевина записывает «эхо» во время жизни. Жесты, голос, привычки… В случае Колдри, еще и часть сущности. То есть, Стража. Мсье Рейвенкрофт пишет, что можно попробовать вывести часть этого эха обратно, — девушка постучала по силуэтам на чертеже. — Но только через устойчивый Узел. Без него все развалится. Узел — это сам Колдри, сердцевинный механизм, и отчасти само поместье. Если я правильно понимаю, что подразумевал под этим понятием сам мсье Альберт.
Дом, как будто в знак согласия, тихо проскрипел балкой где‑то в глубине. Не угрожающе, скорей, как старик, поправляющий одеяло. Мортье подошел ближе к столу, глядя на чертеж.
— Хм, интересно. Отец мсье Колдри всегда знал больше, чем говорил. Он понял, что душа — это не монолит, а набор слоев и связей.
Жнец провел пальцем по одной из строчек: «Не весь объем! Только эхо (паттерн), не полноценный переход». А меня просто перекосило, когда я в очередной раз увидел слово «паттерн». Сколько же раз я слышал его в детстве, и в какой-то момент начал буквально ненавидеть! «Ты повторяешь один и тот же паттерн поведения, Колдри» — говорил мне отец. Вполне возможно, что уже тогда он думал об архитектуре души. Но это лишь мои догадки, конечно.
— Для нас, — продолжил Мортье, — душа выглядит как… сложный узор. Всполохи света, тени, куски памяти, привязанности и страхов. Ваш сердцевинный механизм научился «снимать оттиск» части этого узора. Мсье Колдри отдал туда большую долю человеческой части, оставив демоническую как опорную структуру. И теперь мы хотим сделать обратное: взять часть Стража, который уже связан с Узлом, и направить ее… не подскажите куда, мадемуазель?
— В сосуд. То есть тело, — руки Сангрии задрожали. — Живое.
— Живое, — эхом отозвался Жнец, — или то, что способно имитировать жизнь настолько достоверно, чтобы Поток не отторг это как чужеродный предмет?
Сангрия снова опустила взгляд на бумаги, ее брови сошлись на переносице.
— Здесь есть отдельный лист, — сказала девушка, вчитываясь в мелкий убористый почерк отца. — «Создание искусственной матрицы. Каркас из облегченных сплавов не способен удержать эфирное давление, потребуется интеграция органических проводников. Необходимо встроить в сосуд био-амортизаторы, чтобы предотвратить сбой механики при эмоциональных пиках…»
Био-амортизаторы? Это он о чем вообще? Мне что, матрасы из гусиного пуха в суставы запихают, чтобы я при ходьбе не скрипел?
— Я понимаю лишь слова по отдельности, — устало выдохнула Сангрия, потирая виски, — но вместе они складываются в какую-то тарабарщину. «Синхронизация нервных волокон с пневматическими клапанами»… «гальваническая жидкость вместо смазки»… Мсье Альберт был гением механики, но здесь он полез в анатомию. Чтобы собрать это все, нам нужен кто-то, кто понимает, как работает человеческое тело.
— Найти хирурга, который согласится сшивать плоть с шестеренками, не задавая лишних вопросов — задача со звездочкой, должен сказать вам, — философски заметил Мортье. Именно в этот момент, словно сама судьба решила вмешаться в подвальный мозговой штурм, на лестнице послышались торопливые шаркающие шаги. В подвал, нервно озираясь по сторонам, спустился Пьер. Он терпеть не мог это место, особенно после визита королевского комиссара, и всегда старался держаться поближе к двери.
— Мадемуазель Лоран, — выпалил Пьер, теребя пуговицу на жилете. — Там в мастерскую прибыл доктор Леру. Требует вас. Мсье Баптист уже готов запустить в него гаечным ключом, потому что доктор снова жалуется, что его заказ… цитирую: «не обладает должной гибкостью в фалангах»!
Сангрия моргнула, переваривая услышанное. А затем в ее глазах вспыхнул тот самый безумный огонек, который обычно предшествовал моим самым большим прижизненным проблемам.
— Доктор Леру, — медленно, с расстановкой произнесла она, глядя на чертежи. — Ну конечно!