Страница 17 из 91
Если ты когда‑нибудь доберешься до этого письма, значит, либо я уже слишком стар, либо слишком мертв, чтобы объяснять тебе все лично. Тебе, вероятно, уже надоели мои наставления, но сам факт существования этих строк — признание того, что я сам не знаю, правильно ли все делаю. Мы с Андре зашли дальше, чем следовало, в попытках понять необъяснимое. Мы проверили, что эхо человеческих жестов, голоса и привычек можно записать в сложный механизм, убедились, что это эхо может затем долго существовать, даже когда тела уже нет. Нам стало понятно, что граница между эхом и душой намного тоньше, чем того хотелось бы.
Орден и их «коллеги», разумеется, не интересуются нашими сомнениями, им важны только результаты. Они хотели, чтобы мы строили машины, в которых душа станет деталью. Мы сказали им «нет», и, возможно, уже заплатили за это'.
Здесь перо снова задержалось. Я почти видел, как отец отбрасывает чернильницу, проходит по кабинету, возвращается и снова садится.
«Но если технологии бывают опасны, то только потому, что они находятся не в тех руках. Я верю, что наши разработки важны, и могут когда-нибудь пригодиться. Не знаю, сынок, будет ли у тебя причина рисковать подобным образом. Может быть, тебе потребуется вернуть в этот мир кого‑то, без кого он не должен оставаться. Может, тебе придется самому вернуться, чтобы завершить начатое. Если решишь воспользоваться обратным вектором, знай, нельзя тянуть целую душу из Перехода, это разрушит и ее, и Узел, и все вокруг. Можно попытаться вывести часть эха, ту часть, которая уже привязана к Узлу. Это потребует согласия тех, кто следит за Потоком. Мы видим только одну сторону, они — другую».
И дальше, чуть более темными чернилами:
'Я не успел спросить их, возможно потому, что боялся идти на такое взаимодействие и боялся их ответа. Если же когда‑нибудь ты найдешь способ взаимодействия с Балансом, помни: каждая сделка имеет цену. И никто, кроме тебя и того, кого ты вернешь, не должен эту цену платить. Не заставляй невинных людей платить за твое любопытство или твои чувства. Слишком часто я видел, как люди прячут свою жадность и трусость за красивыми словами о жертве. Я уверен, что ты пойдешь иным путем. Иначе бы ты не носил фамилию Рейвенкрофт.
Подпись: Твой любящий отец, Альберт Р.'
Сангрия дочитала и замолчала, в архиве стало очень тихо.
— Отец Колдри… — начала она, но потом осеклась, опуская глаза на бумажные листы. Девушка перелистнула еще пару листов. Там были технические выкладки: расчеты мощности, формулы, какие‑то пометки про «дополнительный клапан в канале между Узлом и сосудом». Часть этих документов я ранее видел, судя по всему. На одном была даже моя подпись на полях. Мой почерк был менее уверенный, чем отцовский, но более размашистый: «Это безумие, отец! Я не хочу в этом всем участвовать». Вот только я вообще не помнил, когда это было. Видимо, была какая-то ночь, когда отец решил частично продемонстрировать мне свои идеи, а я лишь оставил небрежную заметку, даже не вдаваясь в подробности, лишь бы он от меня отстал. В юности я был из той породы людей, которые сначала кричат «безумие», а потом все равно делают. Сейчас я явно ощущал, как история делает круг.
— Он оставил не только предупреждение, но и… разрешение, — наконец, довершила свою мысль Сангрия, на что Мортье задумчиво хмыкнул.
— Скорее, очередную головную боль. Но не могу не заметить, предупреждение он оформил красиво.
— И все‑таки, мсье Альберт не закопал свои тайны на дне моря и не сжег, а лишь надежно спрятал. Знал, что когда‑нибудь это может пригодиться, — снова взяв в руки письмо моего отца, Сангрия процитировала одну из фраз: — «Не заставляй невинных людей платить за твое любопытство или твои чувства»… вот только он не учел, что эти «невинные люди» иногда могут сами приходить и подталкивать к краю.
— Вы сейчас о себе, мадемуазель? — задумчиво спросил Мортье, но девушка лишь покачала головой и ничего не ответила. Сангрия какое‑то время сидела молча, сжимая тубус так крепко, словно боялась, что он ускользнет и снова затеряется на десятилетия. Собрав бумаги, она аккуратно свернула их обратно в тубус, но не убрала его обратно на полку.
— Мне неуютно здесь находиться, слишком много призраков прошлого, — поднимаясь с сундука, сказала Сангрия. — В подвале хотя бы он один…
«Пока еще» — подумалось мне, и хорошо, что у меня не было сейчас возможности говорить вслух: шутки про конкуренцию среди призраков сейчас были бы неуместны. В подвале действительно было спокойнее, да и мне привычнее было находиться непосредственно возле сердцевины. У выхода из архива Сангрия споткнулась о наполовину выступающую из‑под стеллажа коробку, ее лампа опасно покачнулась.
— Осторожно! — я успел задуть пламя, чтобы оно не лизнуло сухие края папок. Еще не хватало нам сжечь архив.
— Мадемуазель, будьте аккуратнее, пожар в поместье явно не входит в наши планы, — произнес наблюдавший за этим всем Мортье. — Как минимум, дворецкому такое придется не по душе.
— Ох, это уж точно, — посмотрев на потухшую лампу, выдохнула Сангрия. — Я не переживу его очередной лекции и этих всех сравнительных оборотов. Знаете ли, мсье Огюст считает меня прямым продолжением Колдри в лучшем и худшем смысле.
— Ну, в лучшем весьма спорно. А в худшем, так это наверняка, — еще раз покосившись на «место преступления», сказал я. Но отчасти мне было лестно знать, что кто-то узнает в Сангрии меня самого. Впрочем, сходство наших характеров, особенно, их не самых лучших и завидных черт, не были заметны лишь слепому.
Когда Сангрия вернулась в подвал, она положила тубус рядом с сердцевиной, словно знакомя механизм с новым набором инструкций.
— Вот, ваш отец любезно оставил нам руководство по эксплуатации, — с легкой улыбкой произнесла она, после чего вздохнула, добавив: — Жаль, что не приложил гарантийный талон.
— Гарантий в таких делах не бывает, — спокойно заметил Мортье, вновь появившись позади девушки. — Только расчеты вероятностей и уверенность в том, что вы готовы принять любую из них.
— Раз Колдри готов, то и я готова.