Страница 16 из 91
Глава четвертая
В которой я снова слышу про отцовские записи и в который раз убеждаюсь, что худшее наследство — это чьи-то незаконченные идеи
Поместье Рейвенкрофт хранило в своих стенах не только механизмы и потайные двери, но и привычные для любой уважающей себя династии секреты в бумажном виде. Когда‑то, будучи еще живым и не в меру самоуверенным, я считал, что знаю каждую полку в архиве и содержимое всех папок, как свои пять пальцев. Теперь я честно признаю, что значительная часть моего «знания» заключалась в том, что я раз в год вопил на конторского писца, а он с покаянным видом перекладывал бумаги. Отец же относился к архиву иначе, он любил складывать здесь все ассоциативно. Письма о долгах он прятал в ящик с чертежами, где фигурировала та же сумма. Технические заметки — под переписку с министерством, «чтобы помнить, чего нам точно не дадут». А вот свои самые опасные мысли отец прятал в такие места, в которые он даже сам повторно не рисковал лезть.
Сангрия шла в архив с боевым настроем, но с четким осознанием, что покинет его далеко не сразу и не в лучшем виде.
— Если я не вернусь через три часа, считайте, что я испустила дух под толстым слоем пыли и бумаг, — сказала она Баптисту, проходя мимо него возле лестницы. — Но все же передайте мсье Патрику, пусть отложит порцию ужина и для меня. В идеале, если он сегодня приготовит мое любимое блюдо.
— Какое, мадемуазель? — спросил механик, опершись на колонну.
— Любое, которое не будет подгоревшим, — отозвалась Сангрия и скрылась за дверью, ведущей в глубину дома.
Архив представлял собой длинный, чуть сыроватый коридор с потолком‑сводом, на стенах которого были стеллажи до самого верха. Свет лампы, которую несла Сангрия, выхватывал из темноты обрывки надписей на корешках: «договоры по зерну», «отчет по испытанию № 7», «положение о пожарной безопасности», «сборник идей (не удавшихся)»… Солидарная с моими собственными мыслями, Сангрия заинтересовано потянула на себя целый ворох тубусов, объединенных одной идеей. Как считал мой отец, не удавшейся.
Сангрия звонко чихнула, когда за компанию с тубусами к ней вышел познакомиться столб застарелой пыли. Мне лишь оставалось тяжело вздохнуть, хотя хотелось извиниться, и сказать, мол, отец мой был человеком творческим, и, как большинство гениев своего времени, имел ужасное представление о том, что такое порядок. Один из тубусов заинтересовал девушку больше других. Немного повертев его в руках, Сангрия произнесла вполголоса:
— Без ярлыка… уже подозрительно.
Впрочем, логично. В моем мире «без ярлыка» обычно означало «важнее всего», потому что только то, что нельзя было отыскать слишком легко, отец никак не помечал. На торце тубуса, если присмотреться под углом, было процарапано крохотное «О. В.». «Особо вредное?» — было первой же мыслью, посетившей меня. Ну, что-то из разряда того, как помечают ящики с урановыми слитками. Но потом я вспомнил и об «обратном векторе», о котором упомянула Сангрия. Девушка уселась на ближайший сундук, поставила лампу так, чтобы свет падал прямо на столешницу, и сняла крышку тубуса. Изнутри выскользнули несколько сложенных вчетверо листов, уже слегка пожелтевших по краям.
Первый лист был заголовком. «Проект: обратный вектор Перехода. Не для применения без согласования. Предварительные наброски». Узнавался почерк Рейвенкрофта-старшего, четкий и уверенный, с теми самыми завитушками, за которые я в детстве его тихо ненавидел, потому что учителя каллиграфии постоянно показывали мне его записи как пример. Я все еще продолжал поражаться тому, сколько тайн мой отец унес с собой в могилу, не обмолвившись и словом… впрочем, не исключаю тот вариант, что он мог мне обо всем этом говорить, но я был слишком занят спорами о долгах и исполнен своим юношеским максимализмом, чтобы слушать его.
Сангрия развернула следующий лист, на нем был чертеж. Первое впечатление — все та же знакомая сердцевина, с ее кольцами, трубами и кристаллом. Но приглядевшись, я заметил отличия. Стрелки. Обычные технические обозначения направления действия, и в чертежах сердцевины они всегда шли к кристаллу. Здесь же наоборот, от кристалла. По сути, от Узла к… силуэту человеческой фигуры, нарисованной рядом весьма схематично. По краям виднелись подписи, торопливо написанные размашистым почерком:
«Не весь объем! Только эхо (паттерн), не полноценный переход»
«Требует устойчивого Узла (см. Якорь)»
«Граница между нашим влиянием и властью Баланса! Не использовать без крайней нужды»
— По крайней мере, он понимал, куда лезет, — заметил внезапно объявившийся Мортье, который встал рядом с Сангрией, опершись на передвижную лестницу. — Не то что некоторые.
— Спасибо, — фыркнул в ответ я. — Напомните мне, пожалуйста, в следующий раз, насколько вы были осторожны, когда пришли по мою душу.
Сангрия просматривала бумаги дальше. Идеи отца чередовались с зачеркиваниями и комментариями на полях.
«Если можно записать эхо в механизм, логично предположить возможность частичного вывода. Вопрос только, зачем?»
«Слишком много неизвестных. Как удержать часть, не нарушая целого?»
«Андре была права, человеческая душа не должна становиться предметом экспериментов. И все же…»
Здесь чернила стали толще, как если бы перо задержалось, и очередные записи оборвались на полуслове. Следующим листом было письмо. Отец часто записывал то, что не решался сказать вслух, и прятал туда, где потом, возможно, эти записки найдет тот, кому это адресовано. Адресат был очевиден уже по первому слову. Меня, если честно, немного передернуло. Я трижды видел и слышал отца уже после его гибели — в записях ворона, во фрагментах внутри механизма и в собственных воспоминаниях. Но письма, которые были адресованы для меня, всегда вызывали ворох совершенно иных эмоций…
Сангрия, словно понимая, что я это все могу сейчас слышать, решила зачитать письмо вслух. В голосе ее слышалась осторожность, с которой человек берет в руки хрупкий предмет.
'Сынок,