Страница 9 из 94
Потому что если тут за один сварной шов дают мешок крупы и круг сыра, то у нас в цеху стоит золотая жила.
Саныч вышел, посмотрел на мешок, на сыр, на солонину. Потом на котёл. Потом на дворфов, которые уносили его вдвоём, взявшись за ручку с двух сторон.
– Тёма.
– Ну?
– А ты понимаешь, что мы сейчас продали?
– Ремонт.
– Ремонт, – согласился Саныч. – А они купили что?
Я подумал.
– Котёл, который больше не течёт.
– Именно. – Саныч закурил. – И теперь у них есть котёл, который держит. А у соседа течёт. И сосед про это узнает завтра.
Вечером мы разбирали это всё в бытовке.
Сыр оказался твёрдый, солёный и очень хороший. Солонина была жёсткая. Крупа непонятная, и Саныч сказал, что разберётся.
Сыр Гера попробовал первым, потому что Гера всегда пробует первым. Отрезал, пожевал, поднял брови, отрезал ещё.
– Мужики.
– Что?
– Он как пармезан. Отвечаю.
– Гера, ты пармезан-то ел?
– Ел. – Он подумал. – Один раз. На корпоративе.
Солонину развернули, понюхали, и Саныч сказал, что вымочит и потушит. Крупу он взял горстью, растёр в ладони, попробовал на зуб.
– Ячмень, – сказал он. – Плохо чищенный, но ячмень. Кашу сварю.
– Значит, так, – сказал я. – Товар у нас есть. Сварка, ремонт, металл. Что ещё, пока не знаю, но это уже неважно.
– Важно другое, – сказал Славик.
– Ну?
– Электричество. Ты понимаешь, что мы этот котёл заварили на солярке, которой у нас конечное количество? Ты понимаешь, что мы сейчас продали им железо в обмен на еду, а сожгли при этом то, чего тут больше нет и не будет?
Все замолчали.
– Понимаю, – сказал я.
– Ни хрена ты...
– Славик. Понимаю. Поэтому завтра думаем про воду.
– Какую воду? Мы её сегодня привезли.
– Про реку, – сказал я. – Там порог. Там перепад метра полтора и течение приличное. Стас, ты в школе физику учил?
Стас поднял голову.
– В смысле?
– В прямом. Колесо. Вода крутит колесо, колесо крутит вал, вал крутит генератор. Это делали двести лет назад мужики с топорами. Мы с тобой два инженера и токарный станок.
– Тём, – сказал Стас медленно. – Я не инженер. Я оператор ЧПУ.
– А я не инженер, я начальник. Значит, разберёмся вдвоём.
Саныч у окна хмыкнул.
– Ну наконец-то, – сказал он. – А то я всё жду, когда ты начнёшь работать.
Рустам достал из кармана камень с рыжего ручья и положил на стол перед Санычем.
Саныч взял, поднёс к лампе, поскрёб ногтем, потом послюнил палец и потёр.
– Ну?
– Бурый железняк, – сказал Саныч. – Или похоже на него. У нас на Урале такого добра навалом.
– Богатый?
– Тёма, я тебе что, геолог? – Он положил камень обратно. – Похоже, что руда. А сколько её там и как глубоко, это надо смотреть. Но если ручей рыжий, значит, где-то наверху она выходит наружу.
Стас уже открыл блокнот и записывал.
Спать легли рано, потому что вымотались все.
Я лежал и считал.
Деньги считать было нечего, денег тут не водилось. Считал другое: сколько у нас часов работы генератора, сколько электродов, сколько дней еды с этим мешком и без него. И сколько таких котлов должно быть в округе, чтобы мы перестали жить как погорельцы и начали жить как цех.
Выходило, что котлов должно быть много.
Стемнело, и я вышел к воротам.
Дворфы жгли костёр, и над ним снова висел котёл, наш, заваренный, и от него шёл пар. Они варили в нём еду, и это было почему-то приятнее, чем мешок крупы.
Рядом с костром на траве стоял бочонок.
Небольшой, литров на двадцать, в деревянных обручах, и от него по очереди отливали в плоские кружки. Пили дворфы не спеша, и после каждой кружки кто-нибудь говорил что-то короткое, и остальные ржали.
Гера подошёл сзади и встал рядом.
– Тём.
– Не начинай.
– Я ничего не сказал.
– Ты дышишь в ту сторону.
– Я ноздрями работаю, – сказал Гера с достоинством. – Это не запрещено.
Тянуло оттуда хлебом и дрожжами, и этот запах я знал с двадцати лет.
Двое дозорных сидели на прежнем месте. Между ними стояла та штука, которая горела без огня, и в её свете один из них строгал ножом деревяшку.
Я стоял и смотрел на всё это, и тут за спиной у меня заскрипела калитка.
– Не спится?
Голос был Саныча.
– Не спится.
Он подошёл, встал рядом, закурил.
– Тёма.
– Ну?
– Ты сегодня хорошо сделал.
– Что именно?
– Что котёл взял. – Он выпустил дым. – Ты не понял, наверное. Ты им не котёл починил. Ты им показал, что мы нужны. Пока мы нужны, нас не тронут.
Я об этом думал теми же самыми словами всю вторую половину дня.
– Саныч.
– Ну?
– Мне бы ещё месяц. Месяц, и мы тут развернёмся.
– Дадут, – сказал Саныч. – Куда они денутся.
И тут на дороге застучали копыта.
Стук был размеренный и негромкий, и я его услышал раньше, чем увидел.
Ехал один, шагом, с юга.
Дозорные встали. Седобородый вышел из палатки и пошёл к дороге.
Дозорный поднял свою штуку с земли, и она погасла у него в руке. Просто перестала светить, будто выключили.
Всадник подъехал к их костру, спешился, и я увидел, что он не дворф: выше, тоньше, в плаще, и лошадь у него была нормальная, не пони.
Они поговорили. Седобородый показал в нашу сторону. Всадник посмотрел, кивнул, отдал повод и пошёл к воротам, один, без оружия в руках.
Славик выскочил из бытовки, за ним Гера с монтажкой.
– Спокойно, – сказал я.
Шёл он спокойно, руки на виду, и остановился шагах в пяти. Скинул капюшон.
Лицо у него было человеческое, только уши другие, острые, и на вид ему было лет тридцать. Он глянул поверх моего плеча на цех, вернулся глазами ко мне и заговорил.
Речь была быстрая, глухая, с длинными гласными, и я поначалу услышал в ней только шум.
А потом он сказал ещё раз, медленнее.
Понял я половину. Слова были свои, знакомые, только выговор чужой, ударения не там и половина окончаний съедена, будто говорят через набитый рот.
Он спросил:
– По-людски разумеешь?
________________
По людски разумеете? Подписка на профиль и лайк - иначе не будет Вам мешок крупа и круг сыр!