Страница 1 из 94
Глава 1
Пятница, начало шестого. Третий гудок, четвёртый, восьмой.
Дмитрий Валерьевич трубку не брал. Со среды не брал. В понедельник клялся здоровьем ребёнка, что во вторник всё придёт. Он покупал у меня оснастку под свою линию седьмой месяц и был должен почти две аренды.
Ребёнок, наверное, был здоров. Деньги не пришли.
Я положил телефон на стол экраном вниз и посмотрел в окно конторки.
Окно у меня выходило прямо в цех, потому что конторку я собрал сам из старой бытовки, поднял на полметра и врезал стекло, чтобы видеть участок целиком. Мужики называли это аквариумом. За стеклом гудела вытяжка, сипел компрессор, где-то в глубине визжала болгарка, и всё это вместе давало гул, под который хорошо думается о деньгах.
Денег не было.
Цех я взял четыре года назад, когда ушёл с большого завода и позвал за собой пятерых. Первый год мы вылезали из долгов, третий я думал, что вылезли, а четвёртый дотянул до этой пятницы.
Денег не было.
То есть на зарплату было. На зарплату я всегда откладывал первым делом, потому что мужики шли ко мне за конкретной суммой, и если бы эта сумма хоть раз пришла с опозданием, я бы остался один в цеху с очень дорогими станками. Но после зарплаты оставалась дырка размером с аренду, и заткнуть её было нечем до понедельника.
Я взял ручку и написал на бумажке три строки. Потом зачеркнул вторую. Потом зачеркнул первую и понял, что зря начинал.
За стеклом через двор шёл Саныч.
Шёл он неспешно, вразвалочку, в своём ватнике, и нёс канистру. Канистра была пятилитровая, белая, и Саныч нёс её на отлёте, хотя пять литров для его рук ничего не весили. Незаметно он идти даже не пробовал. Шёл через середину двора, мимо ворот, мимо камеры, не торопясь.
Я смотрел на него секунд десять.
В этой канистре не могло быть ничего, кроме пива. Саныч не пил спирт, не пил водку на работе и себя пьющим не считал. Он считал себя человеком, который держит норму. Норма у него была одна и та же, каждый день с обеда, и после этой нормы он работал лучше, чем весь остальной участок трезвым.
В понедельник я собирался с ним разговаривать. Уже третий понедельник подряд собирался.
Я встал, взял со стола кружку с холодным чаем и вышел из конторки.
В цеху пахло горячей стружкой, маслом, сваркой и всегда подгоревшим кофе, хотя кофе тут пили двое.
Гера стоял у фрезерного и что-то мерил. Здоровый, бритый, в футболке при пятнадцати градусах в цеху, потому что ему всегда жарко. Меня он заметил спиной и сразу начал говорить громче, чем нужно.
– Тём, я тебе говорил, что эта партия говно?
– Говорил.
– Ну вот. Я тебе говорил, а ты сказал, что нормально.
– Я сказал, что берём, потому что дешевле.
– Ну и вот, – удовлетворённо сказал Гера. – Дешевле. Отвечаю, у меня фреза села за смену. Она новая была. Была новая, Тём.
Гера был на восемь лет старше меня, шире меня в полтора раза и искренне считал, что каждый раз, когда что-то ломается, это лично моя недоработка. Спорить с ним было бесполезно, потому что через десять минут он уже верил, что фрезу подобрал сам и правильно.
– Славик где?
– В подвале сидит. Считает.
– Что считает?
– А я знаю? Он с утра туда полез, вылезал два раза, оба раза ругался.
Я пошёл дальше по проходу.
Стас сидел у лазера, поставив локти на пульт. Двадцать один год, худой, сутулый, волосы лезут в глаза, и он их сдувает вбок каждые полминуты. Смотрел он на экран зло и сосредоточенно. Перед ним на столе лежала пластина с гравировкой, и на пластине был какой-то невозможный узор, к нашему заказу отношения не имеющий.
– Это что?
– А. – Стас дёрнулся и попытался закрыть пластину рукавом. – Это я так. Пробую.
– Что пробуешь?
– Ну короче, я тут подумал, если контур тонкий делать, то получится типа гравюры, понимаешь? Только тоньше. Вот прям... – он пошевелил пальцами. – Ну короче красиво же?
Красиво было. Двадцать один год, третий год у меня, руки золотые, голова хорошая, и вечно занят чем-то, что не приносит ни копейки.
– Заказ на понедельник закрыт?
– Ща закончу.
– Стас.
– Ну через час, Тём. Максимум полтора. Ты чё, я ж не подводил ни разу.
Он подводил дважды, оба раза красиво объяснил, и оба раза я его не тронул, потому что через неделю он вытаскивал такое, чего не вытаскивал никто.
Рустам варил в углу, за ширмой. Из-под брезента било синим, и по бетону прыгали тени. Я подошёл, встал сбоку, чтобы не поймать зайчик, и подождал, пока он опустит держак и поднимет маску.
Руки у него в мелких белых точках, как у всех, кто варит двадцать лет. На левом запястье нитяной браслет, который он не снимает.
– Как?
– Нормально.
– К понедельнику успеваем?
– Успеем.
Он снова опустил маску. Весь разговор. За четыре года Рустам сказал мне слов меньше, чем Гера говорит за одну смену, и при этом я всегда точно знал, что он думает.
Я вышел в тамбур, где стояла железная лестница вниз, и заорал в темноту:
– Слав!
Снизу отозвалось гулко.
– Чего?
– Ты там живой?
– Я тут живой, а вот бочки твои нет!
– Какие бочки?
Внизу что-то грохнуло, потом заскрипело, потом появился Славик.
Подвалом это называлось по привычке. Под цехом у нас лежало нормальное бомбоубежище от старой ремонтки: две двери с задрайками, толстые стены и лестница, по которой Славик спускался боком. Держали там всё, что жалко выбросить и лень нести: барабаны с кабелем, ящики с крепежом, запасные приводы, канистры с водой, бочки с соляркой и генератор, который заводился раз в год и каждый раз с матом.
Славик вылез по пояс, поправил очки на резинке и посмотрел на меня снизу вверх. Он ждал этого разговора недели три.
– Тём. Вот скажи мне. Ты когда солярку в последний раз брал?
– Весной.
– Весной, – с наслаждением повторил Славик. – А теперь смотри. У нас у лестницы две бочки, из них одна вскрытая, и в ней меньше половины, потому что ты в мае гонял генератор, когда подстанцию чинили. Помнишь?
– Помню.
– А потом мы её не долили. Я тебе говорил долить?
– Говорил.
– Ну вот. Я говорил.
Славик был на двенадцать лет старше меня, ворчал непрерывно, всех бесил и был прав примерно в девяноста случаях из ста. Я его за это ценил и никогда ему не признавался, потому что он бы этого не вынес.
– Ладно. В понедельник закажем.
– В понедельник, – кивнул Славик. – Всё у нас в понедельник. Знаешь, что я тебе скажу? Вот помру я, и на камне напишут: ждал понедельника.
Грохнуло без предупреждения.
Именно грохнуло, огромно и низко, так, что пол под ногами дёрнулся и в конторке зазвенело стекло. Я успел подумать про кран-балку. Кран-балка у меня была старая, я её обслуживал сам и каждый раз, когда что-то падало, первым делом думал о ней.
Потом второй раз, длиннее, с железным раскатистым визгом. Балка так не умеет.
Свет мигнул. Погас. Загорелся снова, тускло и на секунду, и погас окончательно.
И стало тихо.
Тишина была страшнее грохота. В цеху всегда шумит. Много лет, сначала на большом заводе, потом здесь, я жил внутри этого шума и давно перестал его замечать. А тут выключилась вытяжка, встал компрессор, замолчали приводы, и в ушах повисло ватное ничего.
– Все живы? – заорал я.
– Живы! – откликнулся Гера откуда-то от ворот.
– Стас!
– Тут я!
– Рустам!
– Здесь.
– Саныч!
Саныча не было слышно.
Из тамбура, пыхтя и матерясь, лез Славик.
– Я тебе говорил! – начал он с середины фразы, ещё не вылезши.
– Славик, что случилось?
– А я знаю? Я в подвале сидел!
Саныча я нашёл между токарками.