Страница 94 из 94
Он замолчал и стал ждать.
Я стоял и думал. Стас рядом тоже молчал. Думал он о том же, и я знал это, не глядя на него.
Камень у Гоши горит от Гоши. Мы до сих пор не знаем как. А светильник – это не съёмник. Светильнику нужны знаки, внутри контура, те, что говорят, что делать и сколько. Мы их не читаем. Ни одного. За всю осень мы вырезали десятки контуров, и в каждом внутри была пустота.
И ещё. Сто светильников – это сто резов. Сто резов – это линзы, сопла, защитные стёкла. Линз у меня две. На сто резов их хватит, если повезёт. На всё остальное, что заводу надо до весны, после этого не хватит ничего.
У горна перестали бить. Я не обернулся, но услышал: молот замолчал. Ларни стоял у горна с молотом в руке и смотрел на эльфа. Потом снова начал бить, в прежнем такте.
– Весной, – сказал я.
Лаэрнаэль наклонил голову.
– Весной, – повторил он. – Сие добро. Весна – срок, каковой можно донести.
Он сделал отметку на дощечке, стилом, одну черту, и убрал дощечку под плащ.
– Лёха, – сказал я. Он поднял на меня глаза. – Ты тогда сказал: занижай опись. Мы занижали. Спасибо.
Он смотрел на меня долго, дольше, чем эльфы смотрят на людей, и лицо у него было без выражения.
– Сие было не мне сказано, – ответил он. – И не мною услышано.
Сел в сани и уехал.
– Что это значит? – спросил Гера.
– Что ему спасибо не надо, – сказал Стас. – И что он ничего не говорил.
Вечером Славик сел у щитка, раскрыл тетрадь на чистом листе и вывел наверху: светильники. Под ним поставил сто. Под сотней поставил: линзы – две. Потом подумал и приписал: знаки – ноль.
Долго смотрел на это и закрыл тетрадь.
Линзы я достал сам, из коробки в подвале, за второй дверью. Две, каждая в своём футляре. Стас подержал одну против лампы.
– Сто резов, – сказал он. – Это линза. Если повезёт, полторы. Сопел четыре.
– Знаю.
– Весной ты им что скажешь?
– Не знаю.
Он убрал линзу в футляр, закрыл, подержал футляр в руке и отдал мне. Я положил обе обратно, за вторую дверь, и Славик запер её при мне.
Пиво Саныч открыл в тот же вечер, третье, из новой варки.
Расселись у щитка, в воротах, как садились всю осень. Все шестеро и Ларни, которого Гера сам позвал, сам налил и сам сел рядом. Машина у стены отбивала своё, над головой шёл вал. Над трубой поднимался пар, и в сумерках было видно, как он уходит вверх, к насесту, и Гоша лежит в этом паре, свернувшись, и греется.
Пиво было тёмное, горькое, с хлебом в запахе, и Саныч сказал, что теперь это пиво.
Первую он поднял сам и сказал, за что. За тех, кто стоит у щитка. Все посмотрели на Славика. Славик покраснел, поднял свою личную кружку и выпил до дна, чего за ним не водилось никогда.
Славик сидел с кружкой и с тетрадью на коленях. Тетрадь была закрыта. Я ждал, что он её откроет, и он не открыл. Ни на второй кружке, ни на третьей.
– Не считаешь? – спросил я.
– Нет.
– Первый раз.
– Первый раз, – согласился он. – Сегодня сходится само.
Гера смеялся, рассказывая Ларни, как Саныч сдавал щиток и сунул лист за пазуху. Рассказывал он неправильно, и Саныч поправлял, и Ларни слушал обоих и улыбался. Улыбающимся я его ещё не видел.
Перед этим Славик отдал Ларни плату за неделю. Девяносто восемь гвоздей, отсчитанных, в тряпице. Ларни взял тряпицу, развязал, посмотрел, завязал обратно и положил в свою сумку, ту, с которой пришёл. Сумка была пустая с самой Вагги, и теперь в ней что-то лежало, и он поправил её на плече обеими руками, хотя весу в ней не прибавилось почти никакого.
Потом, на четвёртой кружке, Ларни спросил.
Спросил он меня, через стол, по-людски, негромко, и все замолчали.
– А почему решаешь ты?
Я подумал.
Ответов у меня было много, и все были правда. Потому что я начальник. Потому что меня так назначили, а назначили потому, что больше некому. Потому что, когда надо решать, я решаю, и иногда правильно. Но Ларни спросил другое: он спросил, почему здесь, за этим асфальтом, в этом мире, где мы никто, решает человек, которого не выбирал никто из тех, за кого он решает.
– Потому что аренду за этот цех плачу я, – сказал я.
Гера поперхнулся пивом.
– За этот месяц не платил, – сказал он.
– Не платил.
– И за прошлый.
– И за прошлый.
Засмеялись все, и Ларни тоже, не поняв, над чем. Стас начал ему объяснять, что такое аренда, и запутался на второй фразе, и Славик сказал, что посчитает, сколько я должен, и посчитал бы, но тетрадь была закрыта, и открывать её он не стал.
Сидели долго. Я посчитал за Славика, про себя, не вслух.
Свой чугун у нас был. Три чушки ушли на втулки, и Рустам обещал к весне вторую плавку, большую. Своя мера была: скобы лежали в Вагге на столе, рядом с гирями, и мерили ими теперь другие. Свой крепёж: болт, который не надо притирать, и гайка, которая идёт на любой. Договор с Хорном, с печатью и с кружком. Доля в Глухой, за тридцать марок, с правом ходить и без права трогать стену. И один работник со стороны, который сидел сейчас рядом с Герой, улыбался и не понимал, над чем смеются.
За это заплачено солярой, генератором, третью электродов, верстаком, одной бочкой, которая хлопнула, и Славиковым ухом. И ещё линзами, которых не вернёшь, но про линзы в тот вечер не говорил никто.
Стемнело. Камень у Гоши светил белым, и свет от него лежал на снегу у опоры кругом. Внутри отбивала машина.
Спать я лёг поздно. Проснулся в три, как всю зиму, и полежал, слушая. Машина стучала.
Вставать я не стал.
[ image59 ]
___________
Спасибо Dmik и Никитину Олегу Алексеевичу за помощь! Она бесценна!
Читать продолжение