Страница 93 из 94
– Хорошо бьёшь, – сказала она Гере.
Гера сказал спасибо. По-людски, вежливо, чего я от него не слышал ни разу, и Стас тут же начал его этим дразнить.
Гошу она увидела, когда вышла из цеха. Он лежал на насесте, свернувшись, и камень у него между лап был бледный на дневном свету.
– Ваш? – спросила она.
– Наш.
– Про него в Кряже говорят, – сказала она. – Что вы его кормите, а он носит вам овец. Я не поверила.
– Кормим мы его овцами соседа, – сказал я. – Сосед берёт за них марку.
Она засмеялась, низко, и двое её дворфов у саней оглянулись.
Договор подписывали у Саныча за столом, в бытовке. Бумага была длинная, в два листа, писанная той же круглой писарской рукой, что и первая, и внизу стояла печать, тёмный воск, гора в три уступа. Жора читал вслух, по строчке. Всё, о чём сговорились в Вагге, стояло там слово в слово: цена, сроки, железо, проверка, неустойка. Внизу, под печатью, было пустое место.
– Здесь твой знак, – сказала Ильда.
У меня не было знака. Была подпись, по-русски, и её здесь не прочёл бы никто.
Славик принёс скобу, ту, первую, с кружком, и чернильную подушку для штампа, которую мы привезли когда-то вместе с цехом и ни разу не открывали. Я прижал скобу кружком к подушке, а потом к бумаге, под печатью Хорна.
Кружок с чертой лёг рядом с горой в три уступа.
[ image58 ]
Я вспомнил старшину у ворот: за кружком не стоит никто. Ильда, по-моему, вспомнила то же, потому что посмотрела на кружок и сказала:
– Теперь стоит.
Жора после этого отвёл меня в сторону.
В Вагге перед отъездом я дал ему задание и обещал за него две марки, если сделает. Спрашивать он должен был про одно: где в Кряже или за Кряжем есть камень, резанный так же, как наш срез у ворот. Прямо, гладко, без выкрошенного края. Старое, не дворфье.
– Есть, – сказал Жора. – За Копанью. На северо-запад, дней двадцать, если зимой. Развалины. Старые, людские, так говорят. Стены там гладкие, и резаны так, что нож не входит в шов. Туда не ходят.
– Почему?
– Далеко, – сказал Жора. – И не за чем. Там нечего взять, всё, что можно, взяли давно. Осталось то, что взять нельзя.
Две марки я отдал ему серебром. Он пересчитал и убрал в сумку под мышкой.
– Мне за это заплатили, – сказал он. – Я и сказал.
Гладкую стену, которую не берёт кайло, я видел в семи верстах отсюда, за рекой, и клал ладонь в отпечаток на плите за ней. Жоре я про это не сказал. Про двадцать дней пути я думал весь вечер.
Ужинали все вместе, у Саныча, и Ильда съела две миски каши и похвалила только хлеб. Пиво Саныча она попробовала, подержала во рту, как Хёгни, и сказала, что оно молодое. Саныч сказал, что ему это уже говорили. Ильда сказала, что тот, кто говорил, прав, и что через год она приедет и попробует снова. Саныч сказал, что к нему через год записываются уже двое.
Пить с Герой она села сама. Гера держался три кружки и на четвёртой сказал, что у него завтра горн. Ильда сказала, что у неё тоже горн, послезавтра, и налила себе пятую.
Ильда уехала к вечеру, после того, как перепила Геру. Уже в санях она обернулась и посмотрела на меня, прямо, как в Вагге, дольше, чем надо, и Стас рядом со мной кашлянул. Я поднял руку. Она кивнула и отвернулась.
– Тём, – сказал Стас.
– Что?
– Ничего.
Хёгни пришёл через три дня, по своему кругу, с юга, и выпил кружку стоя.
Разговор про Глухую я начал сам.
– Штольня за рекой, – сказал я. – Та, про которую ты говорил. Чья она?
Хёгни поставил кружку на ящик.
– Наша, – сказал он. – Рода. Дед копал.
Мы с Рустамом переглянулись. Хёгни это видел и ничего не сказал.
– Бросили почему?
– Дед упёрся в стену. – Он помолчал. – Гладкая. Кайло не берёт, искры сыплет. Дед бил три дня, потом сказал, что это не наша стена, и ушёл. Потом обвал. Потом никто не ходил.
– Мы оттуда руду брали. Ты знаешь.
– Знаю. С тракта видно. – Хёгни посмотрел на меня прямо. – Дреск на съезде это скажет. Про руду с чужой горы.
– Поэтому и спрашиваю. Продай долю.
Он думал долго, дольше, чем когда-либо думал при мне. Саныч за это время налил ему вторую кружку, и Хёгни её не заметил.
– Земля роду, – сказал он наконец. – Копать можно. Ходить можно. Руду можно брать, сколько унесёте. Тридцать марок и мешок гвоздей роду с каждого торга.
– Тридцать, – сказал Славик от щитка, и было слышно, как он уже вычитает.
– Согласен, – сказал я.
Хёгни протянул ладонь, твёрдую и сухую.
– Стену не трогай, – сказал он. – Дед не взял, и ты не возьмёшь.
– Не трону.
Про то, что за стеной, я ему не сказал. Он про это не спросил. Может, он и сам не знал, что там что-то есть. Может, знал и не хотел знать. По лицу Хёгни этого не прочтёшь никогда.
– На съезде скажу, – сказал он. – Что доля ваша. Что руду брали с моего ведома.
– Брали без ведома.
– С моего ведома, – повторил Хёгни и взял наконец вторую кружку. – Я знал, что берёте. Значит, с ведома.
Тридцать марок Славик отсчитал ему сам, и отсчитывал медленно, по одной, и Хёгни не торопил.
Уходя, он задержался у горна. Ларни бил и не поднимал головы.
– Дреска внук, – сказал Хёгни мне, не спрашивая.
– Дреска.
Хёгни посмотрел ещё.
– Бьёт хорошо, – сказал он. – Дед у него тоже бил хорошо. Пока за стол не сел.
Вечером я сел считать строки. Дреск у ворот назвал их три, и все три были правдой. Река: спорная, мы её перегородили, не спросив. Руда: с чужой горы. Кружок: за ним не стоит никто.
Руда теперь с горы, за которую уплачено, и Хёгни скажет это на съезде сам. За кружком стоит гора в три уступа, и печать эту в Кряже знают все. Осталась река. Река спорная, и спорить про неё будут весной, когда сойдёт лёд, эльфы с дворфами, а мы при них.
Одна строка из трёх. Осенью, когда он стоял у среза, я бы за одну отдал многое.
Лаэрнаэль ан Тоурин приехал в последний день недели, на санях порубежной управы, с возницей-эльфом и одним стражником.
Я его узнал сразу. Тот же, что в первую неделю делал нам опись: высокий, сухой, прямой, волосы в хвост, серые глаза с золотым ободком. На шнурке у него висела та же восковая дощечка. Только плащ был теперь другой, тёмный, с серебряной нитью по краю, и держался он в нём иначе. Ещё прямее.
– Лёха, – сказал Гера у ворот, и Лаэрнаэль повернул к нему голову и чуть наклонил её, узнав.
Во двор он не зашёл. Встал на траве, у самого среза, там же, где стоял Дреск, и там же, где стоял Ларни. Прежде чем заговорить, он поднял глаза на опору, на Гошу и на камень в лапах у дракона, и смотрел туда столько, сколько смотрят на то, ради чего ехали. Потом перевёл взгляд на горн, на Ларни, и только тогда на меня.
– Артём Ковалёв, – сказал он. Выставлял он слова по одному, как тогда. – Сие не опись. Опись твоя лежит в управе, и в ней не прибавилось ничего, что надобно прибавлять. Я прибыл от тех, кто читает описи выше управы, и прибыл с просьбой, каковую те, кто послал меня, просили передать словами, а не бумагой, дабы бумага не легла там, где лежать ей не надобно.
Стас стоял рядом со мной и переводил мне в ухо. Слова я понимал сам. Переводил он смысл.
– Он говорит, это от королевы, – сказал Стас. – Но сказать этого не может.
– Сколь горит камень у вашего дракона, – продолжал Лаэрнаэль, – известно не только в Бочках. Известно и там, куда пишут из Бочек. Горит он без мага и без подновки, и сие не бывает. Те, кто послал меня, желали бы иметь сто светильников, горящих так же. Сто. Одинаковых. Цену назовёт делатель. Срок назовёт делатель. Отказа, – он сделал паузу, – от делателя не ждут, ибо отказа не ждут никогда, и сие не угроза. Сие обычай.