Страница 92 из 94
Глава 30
Ответить Стасу я не успел.
Сначала хлопнула дверь бытовки, потом дверь конторки, и через цех к нам бежали уже все. Гера первым, в одних штанах и с ломом. За ним Рустам, босиком. Саныч в ватнике на голое тело. Славик в очках, но без штанов, и увидел он это только у щитка, и возвращаться не стал.
Остановились они в проходе, между мной и стеной, и смотрели на верстак.
Верстак стоял у стены у ворот на боку, ножками внутрь, и тиски на нём висели, свернувшись на сторону. Под ним лежали осколки лампы. Листы расписания лежали по всему цеху, один висел на ремне под валом и ездил вместе с ремнём по кругу.
– Это чего? – спросил Гера.
Ответить я не успел и ему.
В дверях конторки стоял Ларни. Он не бежал. Он вышел, встал в проёме, одетый, в шапке, и смотрел. Сначала на стену. Потом на верстак. Потом на меня, на пол, и на левую руку, которая лежала у меня на колене мёртвым грузом.
Смотрел он на руку дольше, чем на всё остальное.
– Верстак сорвался, – сказал я ему. – Иди спать.
Он постоял ещё. Потом кивнул, ушёл в конторку и закрыл за собой дверь, тихо.
Гера посмотрел на закрытую дверь, потом на меня.
– Сорвался, – повторил он. – Верстак. Два центнера. Через проход. Тём, ты мне сейчас в глаза скажи, что он сорвался.
– Не скажу.
Стас так и сидел рядом со мной на корточках. Он сказал за меня, тихо, чтобы от конторки было не слышно:
– Он рисовал. Пальцем. В воздухе. Я от щитка видел.
Все повернулись ко мне.
Врать своим я не стал. Сказал всё, как было: контур с плиты, машинально, палец пошёл сам, рука иголками, кисло во рту, остановиться не смог, дёрнул в сторону и опоздал на полногтя. И что было потом, они видели и без меня.
Слушали молча. Саныч в середине сел на ящик, потом встал, подошёл, взял меня за левую руку и стал растирать её от запястья к локтю, молча, своими лопатами. Я не чувствовал ничего. Он растирал всё равно, до конца рассказа. Рустам стоял, скрестив руки, и за всё время ни разу не пошевелился.
– Как в зале, – сказал Стас, когда я кончил. – Ладонь в отпечаток, и фонари гаснут. Только наоборот.
– Не знаю, как в зале.
– Я тоже не знаю. Но похоже.
Он встал, сходил к верстаку, порылся под ним и вернулся с обрезком листа, с тем, на котором у меня лежал карандаш. Положил обрезок на пол передо мной. Сел над ним и повёл пальцем. Тот же контур, он его знал лучше меня. Прямо, поворот, длинная дуга, крючок. К началу.
Замкнул.
Ничего не было. Обрезок лежал, где лежал.
Стас посмотрел на свой палец, потом на мой. Нарисовал ещё раз, медленнее. Опять ничего.
– У меня не выходит, – сказал он. Прозвучало это обиженно, и Гера хмыкнул, хотя смешно ему не было.
– Рустам, – сказал Стас.
– Нет.
Рустам сказал это сразу, как тогда в зале, где он отказался класть ладонь, и мы все это вспомнили одновременно.
– Гер?
Гера посмотрел на обрезок. Потом на свой палец, толстый, с отрубленной фалангой на мизинце. Потом на верстак у стены.
– Я боюсь, – сказал он честно. – Если у меня выйдет, я вас всех тут в стену положу.
Саныч с ящика засмеялся, коротко, и все засмеялись вслед, и стало легче.
Решали на полу, в проходе, шёпотом, и решили быстро. Про это за ворота ни слова. Как про зал. Для чужих – верстак сорвался с опоры, ночью, от вибрации вала. Верстак чинит Рустам с утра, при всех, и ругается при этом громко. Рисовать я больше ничего не рисую, пока мы не поймём, что это было.
– А мы поймём? – спросил Гера.
– Не знаю.
– Тём, – сказал Гера. – А если ты чихнёшь? Или почешешься? Ты так рукой махнёшь, и что, опять?
– Не знаю.
– Тогда ты рукой не маши, – сказал Гера очень серьёзно. – Ты вообще при мне руки держи в карманах.
– А он? – Гера показал подбородком на конторку.
Я посмотрел на дверь. За ней было тихо.
– Он смотрел на руку, – сказал Славик. Он стоял без штанов у щитка и держал себя за локти, и было видно, что думает он об этом, а о штанах забыл совсем. – Не на стену. На руку. Я видел.
– Я тоже видел.
– И?
– И ничего. Он сказал, что будет говорить мне всё, прежде чем писать деду. Посмотрим.
Рука отошла к утру. Сначала пальцы, потом ладонь, потом всё до локтя, иголками. Кислый вкус во рту держался до завтрака, и Саныч, наливая мне чай, насыпал в него сахару вдвое против обычного и промолчал.
Верстак Рустам чинил с утра, при всех, и ругался громко. Ножки выгнуло внутрь, и выправлять их пришлось на плите, кувалдой, а столешницу он отстукивал ещё полдня. Таскать верстак обратно к стене ему помогал Ларни. Взялся он за ножку, которую выгнуло сильнее других, провёл по изгибу пальцами и посмотрел на Рустама. Рустам сказал: вибрация. Ларни кивнул, и больше про вибрацию никто ни с кем не говорил.
Ночью, после того как все разошлись, мы со Стасом ещё сидели у щитка.
– Если знать знаки, – сказал он, – можно было бы сказать ему, куда. А так он пустой. Пустой контур собирает и ничего не говорит. Ему некуда.
– И он пошёл в меня.
– И в верстак. – Стас посмотрел на свою ладонь. – Почему у тебя, а у меня нет?
– Не знаю.
– Я тоже. – Он помолчал. – Я его точнее тебя рисую, Тём. В сто раз.
– Может, дело не в точности.
Стас долго ничего не отвечал. Потом сказал, что надо узнать, в чём дело, и что узнавать он будет сам, и чтобы я при нём пальцем в воздухе даже в носу не ковырял.
Ильда приехала через неделю, с утра, на двух санях, и с ней Жора.
Сани были гружёные. На первых лежал прут, связками, толстый, чёрный от окалины, и Славик, увидев его ещё от поворота, пошёл за скобой. На вторых ехали Ильда, Жора и двое её дворфов, те же, что носили мешок в Вагге.
– Железо клана, – сказала Ильда. Здороваться она не стала. – Первые двадцать пудов. Мерили твоей меркой. Меряй теперь своей.
Славик мерил до обеда. Скобу Стас нарезал ему новую в тот же день, как мы вернулись, с двумя вырезами под прут, такими же, как у Ильды. Прут лёг в скобу почти весь. Семь связок из сорока пошли толще и в узкий вырез не лезли. Их Славик сложил отдельно, у забора, и сказал Ильде, сколько. Остальное, тридцать три связки, он пересчитал на болты в уме и сказал мне, что это как раз тысячи на две, если Гера не будет бить в брак.
Ильда посмотрела на связки у забора, потом на своих.
– Назад, – сказала она. Свои взяли связки и понесли их на сани, не споря.
Смотреть завод она попросила сразу. Я провёл её до горна, как Ларни, и дальше горна она не просилась. Стояла у горна и смотрела на матрицу, на Геру с молотом, на пресс, который бил от вала, на ремень, который Гера перекидывал вилкой с холостого на рабочий. Потом подняла голову и смотрела на вал под балками, долго.
– Один вал на всё, – сказала она.
– На всё.
– У нас в Хорне так воду поднимают. Колесом. А ковать так не догадались.
У горна стоял Ларни. Он бил болты и, когда она подошла, бить не перестал. Ильда посмотрела на его руки, на то, как он сажает головку, на то, сколько ударов уходит на одну. Потом посмотрела ему в лицо.
– Дреск, – сказала она.
– Ларни, – ответил он.
Она подумала над этим. Потом кивнула, коротко.
– Руки хорошие, – сказала она. И отошла.
Гера у горна смотрел ей вслед с открытым ртом. Он представлял её себе, это было видно, какой угодно, только не такой, и до конца дня ходил притихший. Когда Ильда отвернулась, он шепнул Стасу, что она ему по пояс. Стас сказал, что ему тоже по пояс, но пьёт она больше обоих. Гера этому не поверил, и зря: вечером у ворот Ильда перепила его.
Потом она сделала то же, что на площади в Вагге. Велела принести от горна ящик с болтами, Гериными, последними, и ящик с гайками. Брала не глядя. Навёртывала. Гера стоял рядом, красный, и не дышал. Двадцать болтов, двадцать гаек из разных углов ящика, и все пошли до головки. На двадцать первом Ильда остановилась и отложила болт.