Страница 2 из 94
Он сидел на ящике, упершись ладонью в грудь, и дышал коротко, через раз. Лицо серое, губы белые.
– Саныч.
– Погоди, – сказал он. – Сейчас.
Я присел рядом. Он посидел ещё немного, потом выдохнул целиком, помотал головой и посмотрел на меня уже нормально.
– Прихватило, – сказал он. – Как грохнуло, так и прихватило. Будто кто в грудь кулаком сунул.
– Сильно?
– Да нормально всё. Отпустило уже.
Подошёл Славик, посмотрел на него, полез в карман и вытащил помятую упаковку.
– На. Под язык.
– Убери.
– Саныч.
– Славик, убери, я тебе говорю. Не сердце это.
– А что?
– А я знаю? – Саныч встал, потоптался, подвигал плечами. – Как током. Только не больно.
Сзади подошёл Стас и сказал:
– Тём, может, скорую?
– Какую скорую, – сказал Саныч. – Отпустило, говорю. Ты Геру иди проверь, он у ворот и молчит.
Гера и правда не подавал голоса с той минуты, как крикнул от ворот, что живы.
Я побежал к воротам. Ворота у нас были распашные, железные, и всегда стояли открытыми до конца смены, потому что иначе в цеху становилось нечем дышать.
В проёме стоял Гера. Спиной ко мне, неподвижно.
[ image1 ]
– Гер, ты чего? Что там?
Он не ответил.
– Гера. Что там?
Он медленно повернул голову, и я увидел его лицо. За четыре года я видел Геру злым, пьяным, обиженным и один раз испуганным, когда у него мать попала в больницу. Такого лица я не видел.
– Тём, – сказал он. – Иди сюда. Только это. Ты не ржи сразу.
– Отойди.
Я взял его за плечо, отодвинул и вышел за ворота.
Асфальт кончался в трёх метрах от порога.
Он не осыпался и не крошился по краю. Он кончался, срезанный по линейке, и за срезом, на две ладони ниже, начиналась мокрая трава.
Трава была высокая, по колено, и слишком зелёная для сентября.
И воздух был другой.
Это дошло до меня раньше всего остального. У нас за воротами всегда пахло трассой: соляркой, пылью, гарью с котельной, летом ещё горячим асфальтом. Тут пахло мокрой травой, землёй и чем-то сладковатым, вроде подгнивших яблок.
И было тихо. В промзоне тишины не бывает, там всегда где-то гудит и что-то едет. А тут я слышал, как в траве возится мелочь и как далеко, за полем, шумит вода.
Я сделал шаг и посмотрел вправо, вдоль забора.
Забор стоял. Наш забор, из профлиста, зелёный, который мы с Герой ставили в позапрошлом году и который заваливался на третьей секции. Стоял он в точности как утром и заваливался на той же секции.
За забором не было ни трассы, ни гаражного кооператива, ни лесополосы, ни трубы котельной, которую я видел из окна конторки каждый день четыре года.
За забором были горы.
Далеко, на полнеба, в три гряды, и верхние в снегу. Между нами и горами лежало поле в высокой траве, шагов через триста через это поле шла дорога, мощёная тёсаным камнем, широкая и явно старая: плиты просели, и в них были выбиты колеи от колёс.
Слева, ближе, стоял лес. Настоящий, старый, с широкими кронами, и листва в нём уже пошла жёлтым и красным пятнами. От леса тянуло сыростью.
А над полем, справа, поднималась одинокая скала со срезанной верхушкой, будто с неё срубили макушку.
Таких гор нет на тысячу километров от Каменска.
Слева, метрах в двадцати, стояла наша вышка ЛЭП.
Стояла она нормально, только проводов на ней не было. Они висели двумя обрубками, оба конца лежали в траве, и от одного тянулся дымок, и в траве тихо, зло потрескивало.
Я стоял и смотрел на это, наверное, секунд двадцать.
Потом сзади подошёл Стас, обогнул меня, встал рядом, поднял телефон и начал снимать.
– Стас.
– Ща, погоди.
– Стас, ты что делаешь?
– Снимаю, – сказал он совершенно нормальным голосом. – Тём, это надо снять. Это... блин. Тём, тут сети нет.
– Что?
– Сети нет вообще. Ни палки.
Он повернул ко мне телефон, показывая пустой уголок экрана, и лицо у него при этом было расстроенное. Из всего, что случилось за последние полчаса, его добило именно это.
Позади нас, в цеху, второй раз грохнуло железо, помельче.
К четверти седьмого мы обошли всё.
Обходили молча, потому что говорить было нечего, а орать и бегать по кругу было глупо. Я сказал идти по периметру и смотреть, и мы пошли по периметру и смотрели.
Срез шёл по кругу, метрах в двух-трёх от стен, местами дальше, местами почти вплотную. Всё, что стояло внутри этого круга, приехало сюда целым. Всё, что снаружи, осталось там.
Со стороны склада металла срез прошёл прямо по стойкам стеллажа. Стеллаж я ставил на закладные, и половина закладных теперь отсутствовала, поэтому вся моя полоса, весь круг и весь лист поехали, сложились и легли одной кучей в проходе. Это и грохнуло.
Весь этот вес лежал теперь в проходе горкой, и разбирать её предстояло руками: кран-балка над этим местом не ходит.
Кроме того, мы потеряли ввод электричества, водопровод, половину газовой рампы и туалет, который стоял во дворе в отдельной будке.
Про туалет Славик вспомнил первым.
– Тём.
– Что?
– А куда мы теперь ходить будем?
– Славик.
– Нет, ты не отмахивайся. Шесть человек. Ты представляешь, что тут через неделю будет?
Приехало к нам: цех целиком, со всем, что внутри.
А внутри у меня, если считать по-честному, вся моя жизнь за четыре года. Лазер у левой стены, здоровый закрытый ящик с вытяжкой, самая дорогая железка и единственная, за которую я до сих пор плачу в лизинг. Фрезерный с ЧПУ, привезённый с торгов и доведённый до ума за полгода. Две токарки, старая и помоложе, обе достались вместе с цехом и работают лучше нового. Сварочный пост за брезентом, стеллаж с прутком и листом, инструменталка под замком и кран-балка под потолком, которую я обслуживаю сам.
Всё это теперь стояло целое и работать не могло, потому что ввода не было. Компрессорная. Бытовка. Конторка. Курилка с лавкой. И подвал.
Подвал был бомбарём. Старым, ещё заводским, времён, когда тут делали что-то серьёзное, и когда я брал этот цех в аренду, мне про подвал сказали в последнюю очередь и таким тоном, что я решил: там течёт. В подвале у нас лежал весь ЗИП, инструмент, кабельные барабаны, бочки с соляркой, генератор, вода в канистрах, старая спецовка, ветошь и, как я подозревал, значительная часть личных запасов Саныча.
Саныч, кстати, к этому моменту стоял у ворот и курил.
Он вышел одним из последних, посмотрел на горы, на срез, на провода в траве, потом достал папиросы, закурил и молчал минуты три. Потом сказал:
– Ну, значит, в понедельник не выходим.
Гера заржал первым. Потом Стас. Потом я, и смех был плохой, дёрганый, но он снял то, что стояло у всех в горле с самого начала.
Один Славик не смеялся. Славик сидел на корточках у обрубленного кабеля и разглядывал срез.
– Тём.
– Что?
– Тут медь.
– И?
– Так её ж срезало. Гладко. Ты видел, как гладко? – он поднял на меня глаза. – Это чем так можно?
Я не знал, чем так можно.
К этому времени в цеху уже горел свет.
Генератор Славик вытащил из подвала вдвоём с Герой, матерясь на каждой ступеньке, поставил во дворе на поддон и завёл с четвёртого раза. Первые три он объяснял нам, кто виноват в том, что аккумулятор сел: виноват был я, потому что весной не дал денег на новый.
Когда лампы в цеху загорелись, все замолчали. До этого можно было думать, что всё как-то само рассосётся. А тут стало ясно: мы включили свой свет, потому что чужого больше нет.
– Славик, а надолго его? – спросил Стас.
– Чего надолго?
– Ну генератора.
– Стас, – сказал Славик очень терпеливо, – ты сейчас у меня спрашиваешь, сколько мы проживём.