Страница 8 из 94
Камни в нём были рыжие, в потёках, и на дне лежал ил цвета кирпича. Грязь так не красит.
– Что? – спросил я.
Рустам зачерпнул ладонью, посмотрел на воду, понюхал, вылил.
– Железо.
– В смысле?
– В воде железо. Много. – Он вытер руку о штаны. – У нас на Дербентской такой ручей был, у карьера. Там ниже руду брали.
Я посмотрел на отрог. Отрог как отрог, серый камень, кусты.
– То есть там наверху руда?
– Может быть, – сказал Рустам. – Саныч посмотрит, он в этом лучше.
Стас уже фотографировал.
К заводу мы вернулись к обеду, мокрые, злые и с водой.
У ворот нас ждали.
Не весь отряд, четверо: седобородый, тот, что с ожогами, и двое молодых. Между ними на траве стоял котёл.
Котёл был большой, литров на сорок, железный, клёпаный, старый, с закопчённым дном и ручкой из витого прута. По боку, от верхнего края и вниз почти до середины, шла трещина. Кто-то её уже пытался чинить: рядом с трещиной стояли две заплаты на заклёпках, обе кривые, обе текли.
Седобородый показал на котёл. Потом на нас. Потом развёл руками.
Я присел и посмотрел.
Металл был толстый, миллиметра три, кованый, местами проеденный ржой изнутри. Трещина шла по старому шву, и по её виду было понятно, что котёл этот трескается не первый раз и его каждый раз латают.
Мужики собрались вокруг. Гера потрогал заплату, поцокал.
– Кто ж так клепает.
– А ты бы как?
– Я бы вообще не клепал. Тут варить надо.
– Гера, они не умеют варить.
Он посмотрел на меня, потом на котёл, потом опять на меня, и до него дошло. Я видел, как дошло: у него брови поехали вверх.
– Вообще?
– Похоже, вообще.
Позвал Рустама.
Рустам сел на корточки, потрогал края трещины пальцем, поскрёб ногтем, посмотрел изнутри, постучал костяшкой по стенке в трёх местах и слушал звук.
– Ну?
– Тут металл кованый, – сказал он наконец. – Неоднородный. Поведёт, если греть в одном месте.
– Заваришь?
– Заварю. Только зачищать долго. И заплаты снимать.
– Сколько?
– Часа три.
Славик тут же оказался рядом.
– Тём. А мы за это что получим?
– Не знаю.
– То есть мы сейчас сожжём электроды, солярку и три часа времени, а что получим, ты не знаешь?
– Славик.
– Я просто уточняю.
– Мы получим то, что они поймут, зачем мы тут нужны. Этого хватит.
Он посопел, но отошёл.
Через минуту он вернулся с тетрадью.
Тетрадь была из конторки, в клетку, на обложке чужой рукой выведено: Заявки. Славик перевернул её на чистый разворот и расчертил карандашом в три столбца.
– Это что?
– Счёт, – сказал Славик. – Дата, что потратили, что получили.
– Славик, тут денег нет.
– Деньги будут. – Он послюнил карандаш. – А пока солярка. Солярка тут и есть деньги, только её, кроме меня, никто не считает.
Возразить было нечего, и я не стал.
Первой строкой он записал: котёл, дворфы, солярка, электроды. Место под сумму оставил пустым, потому что суммы никто ещё не знал.
– И плату впиши, – сказал подошедший Гера.
– Плату не назвали.
– Назовут.
– Назовут – впишу.
Гера постоял, посмотрел ему через плечо на пустые столбцы и ушёл, а Славик сунул тетрадь под мышку и понёс её в бытовку, придерживая обеими руками.
Я встал и показал седобородому: три пальца, потом на солнце, потом провёл рукой дугу по небу.
Он понял. Кивнул. Сел на землю там же, где стоял, и стало ясно, что он собирается сидеть эти три часа и смотреть.
Варил Рустам во дворе, потому что затаскивать сорокалитровый котёл в цех никому не хотелось.
Сначала он сбил заплаты. Заклёпки высверлил, заплаты снял, отложил в сторону, и под ними открылась вся правда: трещина шла дальше, чем видно снаружи, ещё сантиметров на десять, просто её замазали окалиной и грязью.
Работал он молча и в одном темпе. Я знаю это его состояние: когда Рустам берётся за что-то серьёзное, он перестаёт слышать вообще всё, и звать его бесполезно.
Потом он час зачищал. Щёткой, потом лепестковым кругом, до чистого металла с двух сторон, широкой полосой. Дворфы подошли ближе и смотрели, как из-под круга летят искры.
Потом он разделал трещину под сварку. Углом снял фаску с обеих сторон, чтобы шов лёг на всю толщину, а не по верхам, и засверлил концы трещины сверлом на шесть: без этого она пойдёт дальше под нагревом, и заваривать придётся заново, только длиннее.
Гера принёс из цеха струбцины и подкладку. Котёл поставили набок, подпёрли двумя чурками и притянули, чтобы стенку не повело.
И только после этого Рустам взял держак.
Электроды у нас были. Три пачки тройки и две четвёрки, плюс початая пачка нержавеющих, которые Рустам берёг отдельно и никому не давал.
Он выбрал тройку, проверил, сухие ли, и сунул пачку в отпускную печь на полчаса, потому что отсыревший электрод даёт поры, а пор в этом шве быть не должно.
Славик к тому времени уже запустил генератор и стоял рядом с щитком, и вид у него был такой, будто солярку сливают в траву. Смотрел он не на котёл. Смотрел он на счётчик моточасов.
Дальше во дворе стало тихо. Гера перестал точить, Стас убрал телефон, седобородый подобрал под себя ноги.
Рустам щёлкнул электродом, поймал дугу, и во дворе стало бело.
Дворфы отшатнулись все четверо разом. Двое молодых отскочили шагов на пять, седобородый устоял, но отвернулся и закрылся рукой.
Рустам остановился, поднял маску, посмотрел на них. Потом сходил в цех и принёс кусок закопчённого стекла, которым мы затемняли фары на УАЗе, и показал: смотрите через это.
Дальше они смотрели через стекло, по очереди, и передавали его друг другу по кругу. Молодой, который вчера всадил болт в наши ворота, держал стекло обеими руками и не дышал.
[ image5 ]
Один раз Рустам остановился, отложил держак, взял щётку и минут пять сбивал шлак. Дворфы всё это время стояли и ждали.
Потом он снова поймал дугу, и снова стало бело.
Варил Рустам два часа с небольшим. С обратной стороны положил подкладку, шов вёл короткими участками, давая остыть, чтобы не повело. Потом зачистил, потом ещё раз прошёлся по верху, потом взял молоток и простучал.
Котёл гудел чисто, без дребезга.
Потом взял канистру.
Он налил в котёл воды до краёв, поставил на землю и отошёл на шаг. Мы стояли и смотрели на шов минуты две.
Шов держал.
Седобородый подошёл, наклонился, потрогал шов пальцем. Потом ногтем. Потом достал нож и попробовал поддеть край, там, где металл переходил в наплавленное.
Не поддевалось, потому что это был один металл.
Он выпрямился и очень долго молчал.
Потом сказал что-то одному из молодых. Тот сорвался и побежал к лагерю, и бежал он всю дорогу.
Пока мы ждали, седобородый обошёл котёл три раза. Присаживался, вставал, смотрел под разными углами. Потом позвал того, что с ожогами, и они долго спорили, тыкая пальцами в шов.
Спор я не понимал ни на слово, но интонация была знакомая до боли. Так спорят два мастера, когда один говорит, что так нельзя, а второй показывает, что вот же, сделано.
Вернулся он с мешком.
В мешке была крупа, похожая на ячмень, килограммов двадцать. Следом принесли круг сыра размером с колесо от тачки, потом кусок солонины, завёрнутый в холстину, потом связку сушёной рыбы.
Всё это они выложили перед воротами.
– Тём, – сказал Гера тихо. – Это чего, нам?
– Похоже.
– Это же... – Он посмотрел на мешок, потом на котёл. – Мы ж только шов заварили.
– Гера.
– Что?
– Помолчи и не спугни.
Я поклонился, приложив руку к груди. Седобородый повторил. Так мы и поклонились друг другу, как два дурака, а рядом стоял заваренный котёл и мешок с крупой, и я подумал, что мы, кажется, выживем.