Страница 10 из 94
Глава 4
Первое, что я сделал, – промолчал.
Не от испуга. Мозг в эту секунду занимался другим: он разбирал звуки на части и складывал обратно.
По-людски. Разумеешь. Слова были свои, обычные, только ударение он поставил не туда и половину окончания проглотил. Так говорила бабка в деревне, когда я был мелкий и не понимал, чего от меня хотят.
– Разумею, – сказал я.
Голос сел. Пришлось повторить.
– Разумею.
Эльф выдохнул.
Он выдохнул так, что стало ясно: он ехал сюда полдня и всю дорогу думал, что едет зря.
– Хвала, – сказал он. – Я мыслил, дозорные брешут.
За спиной у меня Гера сказал одно слово. Славик сказал два. Я поднял руку, и оба заткнулись.
– Ты кто?
– Лаэрнаэль ан Тоурин, писарь порубежной управы, второй руки. – Он выставлял слова по одному, с паузами. – Прислан описать находку.
– Какую находку?
– Вас.
Разговаривать с ним было работой.
Слова он брал знакомые, а ставил их не туда. Сколь вас душ. Отколь пришли. Ударения гуляли по всему слову, окончания он съедал, и половину фразы приходилось доставать по смыслу.
Первые минуты я слышал бормотание. Потом ухо зацепилось, и дальше пошло легче.
– Сколь вас душ?
– Шестеро.
– Шесть, – повторил он и посмотрел мне на руку.
– Что?
– Ничего. Дозволь войти?
Он спросил это, стоя в пяти шагах от ворот и не двигаясь с места. Руки держал на виду.
Я оглянулся. Мужики стояли за спиной все, кроме Рустама: Рустам стоял сбоку, в темноте, с монтажкой. Он всегда так делает, и мы об этом не договаривались ни разу.
– Заходи.
Он шагнул во двор, и я увидел, что он моложе, чем мне показалось от ворот. Или старше. По лицу у него не читалось ничего.
Славик принёс из бытовки переноску и включил.
Лампа была обычная, сорок ватт, в железной сетке. Эльф остановился и посмотрел на неё внимательно, снизу вверх, потом отвёл глаза и больше на неё не смотрел. Ни разу за весь вечер.
[ image6 ]
Это я запомнил.
Во дворе он сел на ящик, который подставил Гера, и достал из сумки доску.
Доска была складная, в две створки, изнутри залита воском. К ней на шнурке висело стило. Он раскрыл её на колене, поставил ногу на камень и приготовился писать.
– Отвечай. Первое: чьи вы?
– В смысле?
– Чьи. Под чьей рукой ходите.
– Ничьи.
Стило остановилось.
– Ничьих не бывает.
– У нас бывает.
Он подумал. Потом написал что-то короткое, и по лицу его я понял, что записал он другое.
– Второе. Отколь пришли?
– Издалека.
– Сколь издалека?
Я посмотрел на Саныча. Саныч курил и в разговор не лез, только глазами показал: говори что хочешь, всё равно не проверит.
– Очень, – сказал я.
– Третье. – Стило пошло быстрее. – Сие строение чьей руки?
– Нашей.
– Вы клали сии стены?
– Стены клали другие. Дом наш.
Он поднял голову. В первый раз за разговор посмотрел мне прямо в глаза, и я увидел, что глаза у него серые с золотым ободком по краю. Мне это не понравилось, хотя ничего плохого в этом не было.
– Как дом встал в долине?
– Долго рассказывать.
– Я не спешу.
– А я на ногах сплю.
Он моргнул. Потом кивнул и записал что-то ещё.
Пока он писал, я посмотрел за ворота.
Дворфий лагерь на тракте не спал. У костра стояли трое, и один из них был седобородый. Стояли они лицом к нам, и стояли давно.
Эльфа они видели. Эльф их видел тоже, я это заметил ещё когда он спешивался. И ни один из них не сделал ни шагу навстречу другому за весь вечер, хотя между лагерем и воротами было двести метров чистого поля.
Я про это ничего не спросил. Первое правило любой стройки: не лезь в чужую свару, пока тебя в неё не втянули.
Спать его положили в раздевалке, потому что бытовка была занята нами, а в цех я его вести не хотел.
Лошадь Гера отвёл к забору и привязал. Лошадь на него посмотрела и отвернулась.
– Тём.
– Что.
– А он у нас теперь живёт?
– Не знаю.
– А звать его как?
– Лаэрнаэль ан Тоурин.
Гера подумал секунды три.
– Лёха, – сказал он.
– Гера.
– А чего? Нормально же. Лаэ-рна-эль. Ты сам повтори с первого раза.
С первого раза я не повторил.
К утру он был Лёхой у всех, включая Рустама, а к вечеру и у самого себя: он спросил, что это значит, Стас объяснил, что это уважительное сокращение, и вопрос закрылся навсегда.
Ночью я лежал и думал про лампу.
Он посмотрел на неё один раз и отвернулся. Дворфы вторые сутки ходили вокруг наших ворот и глазели на свет, как на костёр. А этот отвернулся, и мне это не понравилось сильнее, чем всё остальное за вечер.
Или он такое видел.
Или он про такое читал.
После завтрака я объявил, что сегодня меряем реку.
– Зачем? – спросил Славик.
– Затем, что нам нужно электричество, а солярка кончается.
– Я говорил.
– Ты говорил. Поэтому и меряем.
Идею я вчера вечером выложил вслух и с тех пор её не трогал. Порог падает, падение можно снять колесом, дальше вал и генератор. Так делали задолго до нас, без чертежей и без электричества как понятия.
Оставалось узнать, сколько там воды.
– Стас.
– Ну?
– Задача. Сколько кубов в секунду несёт Гремучая.
Стас посмотрел на меня, потом в сторону реки, которой отсюда не видно, потом опять на меня.
– А как?
– Вот и думай.
Лаэрнаэль вышел из раздевалки, когда мы уже грузили инструмент.
Умылся он из ведра, отряхнул плащ, посмотрел на нашу компанию с рулеткой, ломом и мотком верёвки и молча пошёл следом.
По дороге к воротам он свернул и пошёл к срезу.
Срез я к тому времени видеть уже не мог. Асфальт кончался прямой линией, за линией начиналась трава, и всё это выглядело так, будто кто-то приложил линейку и провёл ножом.
Лаэрнаэль присел на корточки у самого края.
Потрогал асфальт. Потом провёл пальцем по срезу, до конца, туда и обратно. Потом лёг на живот, прищурил один глаз и посмотрел вдоль линии от края и до конца.
[ image7 ]
Встал он не сразу.
– Чем резано? – спросил он.
– Не знаем.
– Кто резал?
– Тоже не знаем.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я в первый раз увидел, что он мне не верит.
– Так режет имперское, – сказал он. – Иного такого нет.
– А имперское – это чьё?
Он помолчал.
– Было людское, – сказал он и пошёл к воротам.
Я постоял у края ещё немного.
Асфальт кто-то срезал. Срезал чисто, по линейке, и здешний писарь на это сказал: было людское. Кто эти люди, куда они делись и почему он говорит про них в прошедшем времени, я не спросил. Запомнил слово и пошёл работать.
Стас подкатил к нему у самых ворот.
– Слышь. А вон та штука у дворфов, которая светит. Она как работает?
Лаэрнаэль посмотрел на него сверху вниз.
– Съёмник малый. Камень с чертой.
– С какой чертой?
– С чертой. – Он показал пальцем в воздухе замкнутый круг. – Черта режется по камню, круг замыкается, сила идёт по черте. Криво режешь – греется и гаснет.
– А кто режет?
– Резчик. Учится сорок лет.
Стас начал что-то говорить и передумал.
Я его понял с полуслова, потому что подумал то же самое и в ту же секунду. У нас в цеху стоит машина, которая режет по камню и по металлу тоньше волоса, повторяет одно и то же тысячу раз и не устаёт.
Ничего вслух я не сказал. Славик потом полдня ходил и бубнил, что я специально молчал, и он был прав.
А Стас после этого разговора завёл на третьей странице блокнота словарь и весь день туда что-то дописывал.
Вечером я в него заглянул. Слева шли слова, справа то, что он про них понял. По правой стороне сразу было видно, где он понял по-настоящему и где сам себя уговорил. Против черты у него стояло два вопросительных знака подряд.