Страница 89 из 94
Глава 29
Обратно шли тем же ходом, только сани у Хёгни стали легче, а наши тяжелее: вместо гвоздей в них лежало серебро, и Славик спал на нём.
Спал он, если честно, мало. Всю дорогу он сидел на мешке с деньгами, держал тетрадь на коленях и пересчитывал то, что уже пересчитал в Вагге. Сто шестьдесят марок с мелочью. Сорок из них чужие, задаток, и отдавать их придётся метизом. Двадцать до того тоже чужие. Он каждый вечер вычитал их заново и каждый вечер получал одно и то же.
– Сходится? – спросил Стас на третий вечер.
– Сходится.
– Тогда чего ты считаешь?
– Чтобы сходилось.
Стас подумал и больше не спрашивал.
На пятый вечер он сел рядом со мной у печи на постоялом дворе и сначала молчал, глядя в огонь.
– Она про тебя спрашивала, – сказал он потом. – Ильда. Когда вы со Славиком над договором сидели.
– Что спрашивала?
– Женат ли.
– И что ты?
– Сказал, что ты женат на работе. – Стас подкинул в печь полено. – Она засмеялась. Сказала, что она на своей тоже.
Я ничего на это не ответил. Стас посидел ещё, посмотрел на меня сбоку и ушёл спать, и по спине его было видно, что ответа он ждал другого.
Река встала, пока нас не было. Когда гать кончилась и дорога пошла вдоль Гремучей, я увидел лёд. Серый, в торосах у берегов, и по середине белый, гладкий, с дорожкой лисьих следов с того берега на этот. Лоток под снегом было не разглядеть. Колесо стояло на своём валу, в шапке снега, и лёд подошёл к нему вплотную и остановился.
– Цело, – сказал Стас.
– Воду спустили. Лёд ему нечего ломать.
Стас достал телефон и сфотографировал колесо в снегу, и потом лёд, и потом нас на санях. Батарею он заряжал от жилы и берёг её теперь меньше, чем в первый месяц, но всё равно берёг: телефон у него остался последней вещью, в которой лежала дорога домой, пусть даже одними картинками.
Хёгни посмотрел на колесо с саней, долго, и ничего не сказал. Про лоток он предупредил нас ещё осенью, и повторять ему было незачем.
К воротам мы подъехали в сумерках, и первым нас увидел Гоша.
Он поднял голову на насесте, посмотрел на сани и лёг обратно, и по этому Гера, который стоял у горна, понял, что едут свои. Выскочил он без ватника, в фартуке на голое тело, и первым делом спросил, какая она.
– Кто?
– Ильда.
– Маленькая, – сказал Стас. – Пьёт больше тебя.
Гера посмотрел на него с недоверием и пошёл забирать мешки.
Хёгни у ворот не задержался. Помог снять наши мешки, потом достал из саней банку, ту самую, заткнутую тряпкой, почти полную, и отдал Гере в руки.
– Санычу, – сказал он. – Скажи: молодое. Зайду через год. Тогда и попробую.
Гера взял банку и долго держал её, не зная, куда деть.
Саныч встретил нас у щитка. Встал, когда мы вошли, достал из-за пазухи лист Славика, сложенный вчетверо, развернул и отдал ему.
– Стрелка стояла, – сказал он.
Славик взял лист. Лист был тот же, только внизу, на свободном месте, появились строчки, мелко, карандашом, почерком Саныча. Дата, стрелка, что сделано. Каждый день, девять дней подряд, и ещё девять.
Славик читал это стоя, долго. Потом сложил лист и вложил в тетрадь, к первой странице.
– Писать ты стал разборчиво, – сказал он.
– Двадцать лет в журнал смены писал. Разучиться не успел.
Серебро Славик унёс в конторку сам, в два захода, и в конторке пересчитал ещё раз, при лампе, на ящике. Сошлось. Он запер ящик, ключ повесил туда, где висят все наши ключи, и лишь тогда пошёл в душ. Мылся он сорок минут, первый раз за три недели, и никто его не торопил, даже Гера.
Отчитывались вечером, за ужином, и Славик слушал с тетрадью.
Рустам отлил две втулки из своего чугуна. Одна вышла с раковиной, её он переплавил. Вторую проточил, и она стоит на промежуточном валу вентилятора. Третью отлил на другой день, и она стоит там же, в паре со второй. Раковина вышла от песка: форму набили днём, залили к ночи, и песок на морозе взял сырость. Саныч это говорил, и Рустам сказал об этом сам, раньше, чем Саныч успел напомнить.
– Подшипники, – сказал Славик.
– В коробке. Оба.
Славик сходил в подвал. Вернулся, сел, записал и в первый раз за вечер улыбнулся.
Уголь за это время Саныч с Герой жгли в яме дважды. Гера за три недели сделал семь мешков гвоздей и сорок болтов, и болты, сказал он, бил сам и сам считал удары. Каждый прогнал через земную гайку, и гайка пошла на все сорок. Про это он сказал два раза. Саныч за это время два раза варил пиво. Второе пиво, сказал он, лучше первого, а третье будет лучше второго, и это он знает точно.
Торке приводил овцу дважды. Обе ушли ночью, без следов.
Колесо Рустам обещал проверить с утра, и назавтра он спустился к колесу по льду и простучал вал у ступицы, лопасти и заслонку выше по трассе. Вернулся он с красными руками и сказал, что всё целое, а заслонку весной надо менять: доску повело.
– Марку за каждую я отдал из тех пяти, что ты оставил, – сказал Саныч. – Он брать не хотел, говорил, что мы теперь вроде как знакомые. Я его уговорил.
– Как?
– Налил.
Про Ваггу рассказывал Стас, и рассказывал лучше, чем было, но я не поправлял. Гера слушал про стол, про скобу и про то, как Дреск встал, и в одном месте встал сам и сел обратно. Про Ильду он спросил три раза, и три раза Стас сказал, что она маленькая и пьёт больше него. Про писаря у ворот Стас сказал в самом конце, мимоходом.
– И что ты ему ответил? – спросил Саныч.
– Что мы не гильдия, – сказал я. – Подмастерьев не держим.
– А он?
– А он ничего. Постоял и ушёл.
Саныч кивнул и налил себе ещё.
Потом Славик закрыл тетрадь, положил на неё ладонь и сказал то, ради чего весь вечер слушал.
– Две тысячи до ледохода.
– Две.
– Метчиков у нас на тысячу. Двести уже ушло в Хорн. Сорок Гера накрутил. Выходит, до ледохода нам надо своих метчиков штук пять. Лучше десять.
Рустам поставил кружку.
– Из чего?
Инструментальной стали у нас не было. Была штамповая, кусок, но она ушла на плашки. Были свёрла, но свёрла жалко. Были напильники.
Напильников у меня в цеху лежал целый ящик. Стёртые, с забитой насечкой, с отломанными хвостовиками, их копили лет десять и не выбрасывали: сталь хорошая, выкинуть рука не поднималась. Рустам высыпал ящик на верстак и выбрал из него шесть потолще.
– Напильник каленый, – сказал он. – Его резать нельзя. Сначала отжечь.
Отжигали в горне, в угле, до вишнёвого, и потом оставили остывать вместе с горном, до утра, закопанными в золу. Утром напильники были серые, мягкие, и Рустам поцарапал один гвоздём, и гвоздь оставил след.
Резьбу нарезали на токарке, резцом, по земной гайке, и после каждого прохода Рустам пробовал гайку рукой. Двенадцатая, шаг один и семьдесят пять. На третьем напильнике у него пошло с первого раза, и он полминуты стоял и смотрел на резьбу, не веря.
Канавки делал Стас, на фрезерном, от щитка. Программу он писал полвечера, и полвечера Славик стоял у него за плечом и смотрел, сколько возьмёт станок на холостом и сколько на резе, и убирал под него ступени. Две канавки вдоль резьбы, чтобы стружке было куда уходить. Заборный конус Рустам вывел на точиле, на глаз, и потом ещё раз, по шаблону из жести.
Калили в масле. Отпускали на плите у горна, пока по металлу не побежал соломенный цвет, и сразу в масло.
Первым метчиком нарезали шесть гаек.
На седьмой он сломался.
Сломался он с тихим щелчком внутри гайки, на третьем витке, и Гера, который его крутил, выпрямился с воротком в руках, и в воротке у него осталась половина метчика. Вторая половина сидела в гайке, намертво, заподлицо с торцом.