Страница 90 из 94
– Я не сильно, – сказал Гера. – Честно, не сильно.
Рустам забрал у него гайку, посмотрел в неё против света и положил на верстак.
– Стружка, – сказал он. – Две канавки мало. Забило, и он встал. Гера крутил, он держал. Вот и всё.
– Я же говорю, не сильно.
– Не сильно. Он слабее.
Сломанный метчик Рустам разложил на верстаке половинками. Излом был мелкий, серый, одинаковый по всему сечению. Калка прошла насквозь, сталь была хорошая, ошибка была в форме.
Гайку с обломком выбить не удалось. Рустам положил её на полку над верстаком, где у нас лежит всё, что сломалось в первый раз: первая волока, первая гильза, половинка первой гвоздильни, кусок первого козла. Полку эту завёл Славик, и называл он её музеем. Гера называл её иначе.
Второй делали три дня. Канавок Стас нарезал три. Заборный конус Рустам сделал длиннее, на четыре витка вместо двух, чтобы метчик входил мягче. Крутить Гере было велено по полоборота вперёд и четверть назад, чтобы ломать стружку, и Славик дописал это на лист у ворот, последней строкой.
Смазку придумал Саныч. Земного масла у нас оставалось на донышке, и он принёс сало, топлёное, в банке.
– Свиное? – спросил Стас.
– Бараний. Торке.
Вторым метчиком нарезали сто двадцать гаек. На сто двадцать первой Гера сказал, что тяжело пошло, и Рустам снял метчик и посмотрел на свет. Кромки сели, но целые.
– Переточу, – сказал он. – Ещё на сотню хватит.
Славик записал сто двадцать в тетрадь, а рядом, отдельно, слово переточка и знак вопроса.
– Пять таких до ледохода, – сказал он. – Если каждый даёт двести с переточкой, мы успеваем.
– Если.
– Если, – согласился он.
Ларни пришёл на девятый день после нас.
Пришёл он пешком, по гати, и шёл, видно, так же девять дней: сапоги у него были стёрты до рыжины, а шапку он натянул на уши и не снимал её, даже когда встал у среза. Сумка висела на плече, та же, пустая. В руке он держал палку.
Увидел его Гера. Гера стоял у ворот с ведром, и ведро он поставил в снег.
– Тём, – сказал он в цех. – Там этот. Писарь.
Я вышел.
Он стоял на траве перед асфальтом, там, где у нас кончается двор, и на асфальт не ступал. Стоял прямо и смотрел на меня.
– Меня зовут Ларни, – сказал он по-людски. – Ларни Дреск. Ольгерд Дреск мой дед.
[ image56 ]
Гера у меня за плечом сказал одно слово, и слово это было нехорошее.
Во двор вышли все, кто был. Рустам из цеха, в фартуке. Славик от щитка, до ворот, и дальше не пошёл. Саныч с половником. Стас откуда-то сзади.
– Мы не гильдия, – сказал я. – Я тебе в Вагге говорил.
– Говорил.
– Подмастерьев не держим.
– Я слышал.
– Тогда зачем пришёл?
Он помолчал. Лицо у него было молодое, для дворфа совсем мальчишка, и замёрзшее, и держал он его прямо.
– Дед у стола сказал, что ему не стыдно, – ответил он. – Я при этом стоял. Я при этом столе вырос. Сорок лет при нём. – Он переложил палку в другую руку. – Мне стыдно. За стол, за гири, за локоть через колено. Я хочу делать то, что меряют скобой. Руками хочу. Больше ничего.
Никто не сказал ни слова. Гоша на насесте приподнялся и посмотрел вниз, на него.
– Шпион, – сказал Гера, уже вслух. – Тём. Это шпион, я тебе говорю. Он у деда писарем был. Он всё записывал, при нас.
– Я помню.
– Ты сам говорил: чужих в цех не водим.
– Говорил.
Я смотрел на мальчишку у среза и думал про то, что сказал сам, при всех, после пожара. Про тех, кто у нас работает. Про то, что смотреть на своих работников как на поджигателей нельзя, иначе работать к нам не пойдёт ни один. Тогда это было про чужих бород, и говорить это было легко.
Теперь у среза стоял внук Дреска.
– Гер, – сказал я. – Помнишь, что я сказал про бород?
Гера открыл рот и закрыл.
– Помню, – сказал он.
– Это оно же.
Я повернулся к Ларни.
– Условия. В цеху дальше горна не ходишь. К щитку не подходишь. Наверх, к ручью, не ходишь вообще. За реку тоже. Живёшь в конторке. Работаешь у горна, на болтах, с Герой. Кормим, как себя. Платим, как бородам, по четырнадцать в день.
– Мне платить не надо. Я учиться.
– У нас платят, – сказал я. – Мы не гильдия.
Он подумал над этим. Потом кивнул.
– Я согласен.
– Ещё одно. Деду писать будешь?
– Нет.
– Если будешь, скажи мне сначала. Я не запрещаю. Я хочу знать.
Он посмотрел на меня долго и сказал:
– Скажу.
Потом шагнул с травы на асфальт. Двумя ногами сразу.
Шёл он, как потом выяснилось, на свои. Своих у него было четыре резани, и последнюю он отдал на постоялом дворе за два дня до нас. Две ночи до нас он спал в санях у чужих, за то, что колол им дрова.
Саныч развернулся и пошёл в бытовку, и уже оттуда, от двери, сказал, что каши на семерых у него нет, но будет через полчаса. Славик от ворот вернулся к щитку и открыл тетрадь на новой странице. Страница была про кормёжку.
Гера пошёл показывать Ларни горн. Шёл он впереди, широко, не оборачиваясь, и по спине было видно, что он думает. У горна он остановился, взял с плиты молот и протянул его Ларни ручкой вперёд.
Ларни взял. Взвесил в руке. Потом посмотрел на опору, на Гошу и на камень между его лапами, бледный в сумерках. Смотрел он на камень недолго, отвернулся и больше туда не смотрел.
Ящик с серебром Славик в тот же вечер перенёс из конторки в подвал, за вторую дверь. Молча, в два захода. Я видел и ничего не сказал.
Ночью, у щитка, он сказал сам.
– Ты правильно взял, – сказал он. – Я бы не взял.
– Почему?
– Боюсь. – Он смотрел на стрелку. – Ты не боишься. Ты считаешь, что бояться дороже.
– А ты?
– А я считаю, что он внук. – Славик пожал плечами. – Ящик я всё равно перенёс.
– Я видел.
– Я знаю, что ты видел.
Бил Ларни хорошо. Короче Геры и чаще, и головку сажал с двух ударов, где Гера сажал с трёх. Гера смотрел на это первый день молча, второй тоже, а на третий сказал, что у него, у Геры, удар тяжелее, и это тоже надо уметь. Ларни с ним согласился. Гера этого не ожидал и до вечера ходил задумчивый.
За ужином Ларни ел молча, быстро и аккуратно, и миску за собой мыл сам. Разговоров он не начинал. Когда спрашивали, отвечал коротко и по делу. На вопрос Геры, что про нас говорит его дед, он ответил, что дед про нас не говорит.
– Совсем?
– Совсем. С торга ни разу.
Гера подумал и решил, что это хуже.
На третий вечер Стас оставил на столе в бытовке лист с контуром, тот, по которому режут плиты. Оставил и ушёл к щитку. Ларни убирал со стола, дошёл до листа, взял его за край, перевернул чистой стороной кверху и положил под лампу. На лист он не посмотрел ни разу. Я это видел от двери.
Потом Стас спросил его, видел ли он, что там.
– Не смотрел, – сказал Ларни.
– Почему?
– Чужое.
Стас забрал лист и долго потом стоял с ним у щитка.
Через день приехал Гриша с мукой, на той же телеге с тем же возчиком, и первым, кого он увидел во дворе, был Ларни у горна. Гриша остановился посреди двора и открыл рот.
– Это же…
– Знаем, – сказал я.
– Это же Дреска внук!
– Вот! – сказал Гера от горна. – Я говорил!
Ларни поднял голову, посмотрел на Гришу и продолжил бить.
Гриша рассказывал потом за кашей, торопливо, глотая половину. В Бочках говорят, что Дреск вернулся с торга без гирь, три дня никого не принимал и на четвёртый открыл лавку. Про внука говорят двое. Одни, что дед его выгнал. Другие, что сам ушёл.
– А как было? – спросил Гриша у Ларни через стол.
– Сам, – сказал Ларни.
Гриша посмотрел на него, потом на меня, потом доел кашу и больше про это не спрашивал. Но уезжая, у ворот, сказал мне тихо, что если парня спросят в Бочках, где он, то ответ завтра будет знать весь город.