Страница 81 из 94
Чай пили на ящиках у люка. Первым заговорил Гера: откуда Саныч знал про задрайки.
– Гражданская оборона, – сказал Саныч. – У нас на заводе раз в год учения были. Сирена, все в бомбарь, двери задраить, противогаз на морду. Сидишь час в резине и потеешь. Мы это ненавидели всем цехом.
– И пригодилось.
– Пригодилось, – согласился Саныч и отпил. – Только противогаза нет.
– А дым куда девается? – спросил Стас от щитка. – Если шахту закрыли?
– Никуда, – сказал Рустам. – Там и стоит. И огонь там сядет, когда воздух кончится.
– Задушить, значит?
– Задушить.
Под утро Гера уснул сидя, привалившись к станине токарки.
Я подошёл к щитку. Стас сидел на своём ящике и смотрел на стрелку. Ноутбук лежал рядом, закрытый.
– Как?
– Стоит, – сказал он. – Всю ночь стоит. Качнулась один раз, когда хлопнуло. Я думал, машина.
– Машина тут ни при чём.
– Я знаю. Я всё равно думал.
Он потёр глаза. Я сказал ему лечь. Он сказал, что смена его и до утра он досидит сам.
К утру крышка люка остыла настолько, что на неё можно было положить ладонь.
Дверь открывали в восьмом часу, при свете.
– Открываем? – спросил Рустам.
– Постучи сперва, – сказал Саныч.
Рустам постучал по двери ломом и послушал. Потом открыли задрайки и дёрнули на себя.
Изнутри шибануло гарью и холодом. Огня не было. Была чёрная комната.
Генератор стоял посередине, чёрный целиком, с лопнувшим кожухом, и обмотку в нём можно было не проверять: пахло от него так, что проверять было нечего. Бочки у стены стояли вздутые. Одна лопнула по шву. Она и хлопнула. Две другие стояли целые и пустые. Солярки не осталось ни капли.
Ящики у стены сгорели в угли. В них лежала ветошь, фильтры к дизелю, канистры с маслом, старые ремни и ящик электродов, один из трёх. Барабан с толстым кабелем, от которого Славик тянул провод к балласту, стоял обгорелый, и кабель на нём спёкся в чёрный ком.
Рустам светил фонарём в потолок. Бетон над бочками стоял чёрный от копоти, но целый, без трещин, и арматура нигде не вылезла. Он постучал по нему ломом в трёх местах, послушал и кивнул.
Я подошёл к генератору.
Это был наш генератор. Он гудел в первую ночь, когда за воротами не было ничего, кроме травы. На нём мы жили первые недели. От него варили котёл дворфам, от него Стас резал первую черту. Потом он стал запасом, и я про него забыл.
Я положил руку на кожух. Кожух был холодный. Краска под ладонью осыпалась хлопьями, и под ней было голое железо, рыжее от жара.
– Его можно перемотать? – спросил Гера.
– Можно, – сказал Славик. – Если будет чем. Меди на обмотку у нас нет. И кормить его нечем.
Сам Славик так и стоял на пороге и смотрел мимо всего этого, на дальнюю стену.
Вторая дверь стояла на месте. Задраенная. Краска на ней с нашей стороны сошла пузырями и почернела, и ручки задраек были чёрные.
Ключ он принёс с собой. Прошёл к ней через всё, по углям, по золе, по лужам, и взялся за первую ручку голой рукой, и отдёрнул, и взялся рукавом.
Открывал он её сам, и никто ему не помогал, и никто не подошёл.
За второй дверью было чисто.
[ image51 ]
Было холодно, пахло старым бетоном и маслом, горела под потолком одна лампочка на проводе, который Славик протянул сюда от щитка месяц назад. На стеллажах стояли коробки с пластинами. Ящик с подшипниками. Метчики в тряпке. Конусы в коробочке. Ящики с крепежом, кабель, канистры с водой.
Он стоял посреди этого, смотрел на стеллажи и ничего не трогал.
Три с лишним месяца мы ругались на эту дверь. Гера её пинал, когда шёл за подшипником. Стас однажды просидел за ней полчаса: Славик задраил её, не заметив, что он внутри. Саныч называл её сейфом, а Славика кассиром.
Гера у меня за спиной вдохнул, чтобы сказать про сейф, и выдохнул, ничего не сказав.
Славик постоял ещё и сказал только:
– Коробка с конусами. Её отсюда надо поднять наверх. Здесь теперь сыро будет.
И взял коробку сам.
Саныч поймал его на лестнице, забрал коробку, подержал в руках и отдал обратно.
– Кассир, – сказал он. – Прости старого.
Славик переспросил. Саныч повторил громче, на весь подвал, и тот покраснел до ушей и понёс коробку наверх.
Считали днём, в цеху, при всех, и считали не деньги.
– Люди целые, – сказал я первым. – Все мы. С этого и начнём.
– Солярка вся, – сказал Славик. Говорил он громче обычного. – Генератор весь. Масло, фильтры, ремни старые. Электродов треть. Кабель толстый весь. Ветошь.
– Электроды, – сказал Рустам. – Плохо.
– Сколько осталось?
– Две пачки. И то, что в держаке.
Про электроды он сказал три слова и больше не говорил.
Электроды у нас земные, и других тут нет. Дворфы варят в горне, внахлёст, молотом, и шов у них держит, но на кронштейн под валом такой шов не положишь. Две пачки – это месяц работы, если не варить лишнего. Рустам посмотрел на Саныча, тот посмотрел на корыто у бочки, где бродила вторая варка, и оба промолчали.
Про корыто я спросил у Саныча отдельно. Он сказал: углекислота. Пиво бродит, газ идёт, газом укрывают шов. Только собрать его надо, и держать под давлением, и аппарата под него у нас нет.
– Это на весну, – сказал он. – Раньше не успеем.
– А главное? – спросил Гера.
– Главное целое. Всё, что за второй дверью.
Славик стянул очки и вытер их о рубаху, хотя вытирать было нечего.
– Главное, Гер, в другом. Если теперь встанет машина, встанет всё. Свет, вода, пресс, лазер. Запасного у нас нет. Дизеля нет, солярки нет, колесо на зиму выключено. Раньше мы на жиле жили, а дизель стоял в подвале на всякий случай. Теперь всякого случая у нас нет.
Сказал он это спокойно. Слушали его все.
– Что у машины может встать? – спросил я.
Славик стал загибать пальцы.
– Ремень на генератор. Он из вытяжки, один. Клапан. Котёл, шов на котле. Пластина под котлом. Генератор на машине, конденсаторы к нему. Щиток. – Пальцы у него кончились. – Любое из этого, и мы в темноте.
– Ремни есть, – сказал Саныч. – Два кожаных от Гриши, в запасе.
– Ремни есть. Конденсаторов нет. Их у меня ровно столько, сколько стоит.
Я выписал это на лист у ворот, под техникой безопасности, отдельным столбиком: что держать в запасе. Строк вышло шесть, и напротив половины стоял прочерк.
Потом Гера спросил, отчего загорелось, и дальше пошло хуже.
Версий было две, и обе сразу.
Первую дал сам Славик, и дал её против себя. Кабель от барабана шёл к балласту через первую комнату, мимо бочек, и шёл он ещё с тех дней, когда ТЭНы сидели на машине без станков, и тянул тогда всё. Кабель был толстый, но старый. Если у него в бухте на барабане пережало изоляцию, он мог греться месяц, пока не загорелся.
– Я его на барабане оставил, – сказал он. – Размотать было лень. На барабане кабель греется, в бухте ему деться некуда. Я это знал.
– Ты не знал, что он загорится, – сказал Рустам.
– Я знал, что он греется.
Рустам всё это время молчал и крутил в руках кусок кабеля, который он отломил с барабана. Потом положил его на верстак.
– Снаружи горел, – сказал он. – Изоляция. Внутри бухты целее.
– И что это значит? – спросил Стас.
– Или огонь пришёл к нему. Или он горел изнутри и потом снаружи. – Рустам подумал. – Не знаю.
Вторую версию нашёл Гера.
Он ходил утром к шахте смотреть, как держит снег, и вернулся с лицом.
– Решётка, – сказал он. – Её двигали.
Мы пошли смотреть все.
Решётка на шахте лежала криво. Одним краем она сидела в пазу, а вторым вылезла на ладонь, и под ней было видно бетон, светлый, не закопчённый. Снега вокруг было натоптано столько, что следов разобрать не мог никто: мы сами ночью топтали тут всё, пока закидывали брезент. А до нас здесь больше недели ходили бороды: за углом у них лежали дрова.