Страница 82 из 94
– Её двигали, – сказал Гера ещё раз. – Отвечаю.
– Её могло повести, – сказал Рустам. – Мороз. Снег давит.
– Мороз на ладонь не двигает.
– Двигает.
– Может, мы её сами ночью своротили, когда брезентом накрывали, – сказал Стас.
Гера посмотрел на всех нас по очереди.
– Здесь до снега стояли шесть чужих бород, – сказал он. – Больше недели. Толстый в цех заглядывал, я сам видел. А до того к воротам приезжал старшина и сказал, что ему выгодно, чтобы ломалось.
– Бороды пришли от Хёгни, – сказал Славик.
– А Хёгни Дреск звал свидетелем.
Стало тихо.
Я стоял у шахты и думал, что Гера мог быть прав. И что Славик мог быть прав. И что я не узнаю этого никогда, потому что решётка лежит криво, кабель спёкся, а снег вытоптан.
И ещё одно я знал точно.
Дизель стал запасом месяц назад, когда пошёл вал. Солярку надо было вынести из подвала в тот же день, во двор, под навес, подальше от всего, что стоит у нас под полом. Кабель надо было размотать. Первую дверь надо было закрыть. Всё это надо было сказать мне, и я этого не сказал, потому что запас мне был тогда уже не интересен.
Я сказал это вслух. Саныч сказал, что солярку он тоже видел каждый день и тоже не вынес. Славик сказал, что кабель его. Рустам, что первую дверь последним оставлял открытой он, когда ходил за маслом. Гера промолчал: в подвал он без дела не спускался.
– Отчего загорелось, мы не знаем. И не узнаем. Про Дреска можете думать что хотите, думать я не запрещу. Про бород при мне не говорить. Про Толстого не говорить. Про Хёгни не говорить. Они у нас работали, и за работу мы с ними рассчитались. Если мы начнём на тех, кто у нас работает, смотреть как на поджигателей, к нам работать не придёт никто. А без них мы десять тысяч болтов не сделаем.
Гера открыл рот.
– Гер.
Он закрыл.
– Замок на первую дверь повесим, – сказал я. – Это можно. Солярки больше нет, но пластины есть. Замок вешаем от дурака и от сырости. Бороды тут ни при чём.
Замок нашёлся у Славика в ящике, старый, с двумя ключами. Один ключ он отдал мне, второй убрал туда же, где лежал ключ от второй двери.
До темноты выносили первую комнату. Угли и золу вёдрами во двор, в снег, и снег под ними шипел. Бочки выкатили к забору, все три. Генератор вчетвером подняли по лестнице на ломах и доске и поставили у стены цеха, под навес. Выкидывать его Славик не дал.
– Корпус целый, – сказал он. – Вал целый. Подшипники гляну. Медь найдём.
– Где? – спросил Гера.
Славик подумал и сказал, что в Бочках в харчевне висит медный котёл. Гера сказал, что котёл жалко, в нём суп. Генератор жальче, сказал на это Славик.
Сажа легла по всему цеху. Балки под крышей стали чёрные, ремни чёрные, и на каждой маслёнке над втулкой сидела чёрная шапка. Рустам прошёл под валом вдвоём с Санычем, в застёгнутых рукавах, по листу у ворот, и открыл каждую. В масле плавала копоть.
– С этим втулку съест за неделю, – сказал он.
Ремень привода скинули вилкой, и вал встал. Свет остался: генератор сидит на машине своим ремнём. Масло меняли во всех маслёнках по очереди, Саныч держал лестницу, Рустам лил. За этот час в цеху стало тихо, и с карниза стала слышна капель.
К вечеру Славик так и не расслышал ни одного слова с первого раза.
Он ходил по цеху, держал голову набок и переспрашивал, и когда Гера нарочно говорил ему что-то шёпотом, отвечал невпопад, и Гера ржал, и глухой смеялся вместе с ним, не понимая над чем.
– Ты мне марку должен, – шептал Гера.
– Кому?
– Мне.
– Когда? – громко спросил Славик на весь цех, и Саныч от горна сказал Гере отстать.
Звон у него за ночь не ушёл. Хлопнула бочка в трёх шагах, и спал он два часа из суток, и этого хватит, чтобы звенело у кого угодно.
Ужинали молча и рано.
После ужина Саныч принёс ему чай, сел рядом на ящик и рассказывал что-то про бригаду, громко, в самое ухо. Про что, я не слышал. Славик кивал, держал чай двумя руками и один раз засмеялся.
Рустам после ужина спустился в подвал с фонарём и долго там ходил, трогал стены, стучал по трубам. Вернулся и сказал, что бетон целый, а трубу от шахты надо чистить.
Стас сидел у щитка. Его смена была опять ночная, и он сам на неё вызвался.
Гоша слез с шахты под утро, когда брезент под ним остыл, и улетел на опору. Весь день он оттуда в сторону цеха не смотрел. Брюхо и лапы у него были серые от сажи, и снег под насестом к вечеру стал серым тоже.
Саныч посмотрел на него снизу и сказал, что дракона теперь надо мыть, и спросил, кто пойдёт. Никто не согласился.
Я вышел к воротам в сумерках посмотреть на дорогу.
Вечер был тихий. Снег, который мы натоптали за ночь, подмёрз коркой. Над трубой цеха стоял пар, и цех гудел, и вал под балками крутился. Если не знать, что было ночью, заметить было нечего.
По дороге с юга, из-за холмов, шёл дворф. Шёл он пешком, и за собой он тащил на верёвке санки, а на санках лежало что-то, накрытое мешковиной.
Он дошёл до ворот, остановился и сдёрнул мешковину.
На санках лежала овца. Вернее, то, что от неё осталось: задняя половина, с ногами, и шерсть на ней была в бурых пятнах.
Он был немолодой, в тулупе мехом внутрь и в шапке, надвинутой на брови. Борода у него была заткнута за пояс, чтобы не мешала тянуть верёвку. Руки красные, без рукавиц. На нас он смотрел без злости и без страха.
Из цеха вышли все, кто был. Славик встал рядом со мной и наклонил голову, чтобы слышать. Гера вышел с ломом, посмотрел на овцу и поставил лом к воротам.
Гоша на опоре вытянул шею. Дворф на него не обернулся. Он выбрал из нас меня и смотрел на меня.
– Чего он хочет? – спросил Гера.
Дворф показал на санки, потом поднял руку и показал через моё плечо, на опору, на серого Гошу.
Потом сказал короткую фразу. Стас подошёл от щитка, послушал и перевёл.
– Он говорит, это ваш дракон.
____________
Поэтому, дорогие читатели: не откладывайте на завтра то, что можно сделать уже сегодня. Урок усвоен всеми.