Страница 80 из 94
Глава 26
У щитка в ту ночь стоял Стас.
Ночные смены у щитка мы делили на троих с того дня, как Славик понял, что круглые сутки один не выстоит: он, Рустам и Стас, которому всё равно не спится. Он сидел на ящике у рубильников с ноутбуком на коленях, правил свои листы и раз в полчаса поднимал голову на стрелку.
Запах он почуял в третьем часу. Сначала решил, что это горн, который Гера с вечера не залил. Потом понял, что горном пахнет иначе. Этот запах шёл снизу, из-под пола, от решётки у лестницы в подвал, и пах он солярой и горелой резиной.
Он встал, подошёл к лестнице и посмотрел вниз.
Снизу тянуло дымом.
Разбудил он нас не криком. Он пробежал по бытовке и тряс каждого за плечо, по очереди, и каждому говорил одно и то же слово: подвал. Я проснулся на втором и выскочил в чём спал. Саныч сел на топчане, нашарил сапоги и спросил, что горит. Стас сказал: соляра. Саныч выругался и пошёл за мной в одном сапоге, второй он надевал уже у люка.
В цеху горел свет. Машина у стены стучала, вал над головой вертелся, лампы стояли белые и не мигали. Из люка в полу, над лестницей, шёл дым, серый и густой, и уходил вверх, под балки, к валу.
– Где? – спросил Славик. Он был уже у люка, в трусах и в очках.
– Внизу. За первой дверью.
– Машину глушить? – спросил Стас. Он так и стоял у рубильников, куда его поставили, и от рубильников не отходил.
Решать надо было сразу, и решать мне.
Машина у стены к подвалу отношения не имела. Котёл стоял в цеху, пластина под ним лежала в цеху, вал висел под потолком. Заглушим машину – погаснет свет, встанет насос, и тушить мы будем в темноте, на ощупь, по лестнице, которая ведёт в дым.
– Не глушить. Стой где стоишь. Если свет сядет, скажешь.
– Понял.
Он остался у щитка на весь пожар и не отошёл оттуда ни разу, хотя внизу горело то, что он нюхал первым.
Подвал у нас бомбоубежище, старое, заводское. Лестница, внизу первая дверь с задрайками, за ней комната с генератором и бочками. Дальше вторая дверь, тоже с задрайками, и за ней всё остальное: ЗИП, подшипники, пластины, метчики, конусы, ящики с крепежом. Вторую Славик держал задраенной всегда, с первого дня, и запертой, и с первого дня мы ругались, что каждый раз её надо крутить. Ключ от неё лежал в коробке из-под линз, а отпирал её всегда Славик.
Первая стояла открытой. Её не закрывал никто: за ней стоял дизель, и к дизелю ходили каждый день, пока он был нужен.
Я спустился на три ступеньки и увидел свет. Внизу, за открытой дверью, горело. Не сильно, низким пламенем по полу, там, где стояли бочки, и дым от него шёл жирный, чёрный понизу и серый поверху.
– Вода! – крикнул сверху Гера.
Огнетушителей в цеху не было. Оба увезли на перезарядку за неделю до той пятницы, и назад их никто не привёз.
Воды у нас было двести литров, горячей, в бочке балласта, в десяти шагах.
Черпали вёдрами, цепочкой: Гера у бочки, Рустам посередине, я на лестнице. Первое ведро я плеснул вниз, в дверь, по огню на полу.
Огонь пошёл вверх.
Он пошёл вверх и вширь, и солярка, которая горела в луже у бочек, потекла с водой по полу дальше, к стене, к ящикам с ветошью, и загорелось и там. Я отскочил на ступеньку выше. Жаром ударило в лицо.
– Не лей! – заорал Саныч сверху. – Соляру водой не льют! Уйди оттуда!
Второе ведро Рустам уже передал мне, и я его не вылил. Поставил на ступеньку и полез наверх.
Славик в это время спускался мимо меня вниз.
– Ты куда?
– Вторую проверить.
– Славик!
Он не ответил. Он прошёл по лестнице до самой нижней ступеньки, до первой двери, заглянул за неё и положил руку на вторую дверь, ту, что вглубь, за огнём, в шести шагах. Отсюда он её достать не мог, и он это понял. Постоял секунду и полез обратно.
На третьей ступеньке у него за спиной хлопнуло.
Хлопнуло так, что в цеху звякнули стёкла в окнах. Снизу ударило горячим воздухом, дым рванул из люка столбом, и Славика вынесло на пол цеха почти на четвереньках. Очки у него остались на лице, на резинке.
– Бочка, – сказал Рустам. – Пустая. Пары.
Славик сидел на полу и тряс головой.
Я присел к нему. Крови не было ни на лице, ни на ушах. Глаза смотрели куда надо, и очки были целые.
– Живой?
– Что?
– Живой, спрашиваю.
– Живой, – сказал он и посмотрел на свои руки.
Гера стащил с себя ватник и накинул на него сверху.
Как тушить, сказал Саныч, и сказал спокойно.
– Задраить. Дверь закрыть, воздух перекрыть. Он сам сядет.
– Как ты её закроешь? Там огонь.
– Дверь внизу, огонь за дверью. Дверь открывается наружу, на лестницу. Её не надо трогать с той стороны, её надо толкнуть с этой.
Это был бомбарь, и строили его люди, которые знали, что под ним может гореть. Дверь стальная, тяжёлая, на трёх петлях, и открывается на лестницу, чтобы взрывом её прижимало.
– А воздух откуда идёт?
– Шахта, – сказал Саныч. – В каждом бомбаре шахта. Выходит во двор, где-нибудь за стеной. Найдёшь решётку и заткнёшь.
Про шахту я не знал. Я арендовал этот цех три года, и мне про неё никто не сказал. Я и не спрашивал.
– А где она, решётка?
– Где-нибудь за стеной, – сказал Саныч. – Ищите, где снег тает.
Решётку нашёл Рустам, за углом цеха, в сугробе у стены. Бетонный короб в колено высотой, сверху железная решётка, и из решётки шёл дым. Он и Гера накрыли её брезентом, придавили кирпичами и закидали снегом в два слоя, и дым из-под снега пошёл тоньше, потом ещё тоньше. Луна стояла над холмами, и снег от неё был синий, а дым над шахтой серый.
Пока они закидывали, прилетел Гоша.
Он слетел с опоры тяжело, в темноте, с двух заходов, и сел в сугроб в трёх шагах от шахты. Рустам и Гера отскочили. Гоша на них не посмотрел. Он подошёл к брезенту, понюхал его, потом лёг на него сверху, на весь короб разом, и остался лежать.
– Греется, – сказал Гера. – Снизу же тепло.
– Пусть греется, – сказал Рустам и отошёл.
[ image50 ]
Дверь закрывал я.
Мокрая тряпка на лицо, мокрый ватник Саныча на плечи, и лом, который стоял у ворот. Лестница была горячая через подошву. Я спустился до нижней ступеньки, упёрся ломом в край двери и толкнул.
Дверь пошла тяжело, на полпути встала, потом пошла опять и закрылась. Внутри за ней что-то гудело.
Задрайки я поворачивал ломом, по одной, их было четыре, и на третьей тряпка у меня на лице высохла.
Наверху меня вытащили под руки. Тряпку с лица сняли, и я долго кашлял у ворот, на холоде, и кашлял чёрным. Саныч держал меня за ворот своего ватника, чтобы я не сел в снег.
Дальше мы ждали.
Сидели в цеху, у люка, который закрыли крышкой, и крышку сверху обложили мокрым брезентом. Машина стучала, вал вертелся, свет горел. Под полом у нас горел последний дизель. Лампы над ним светили от жилы.
Гера сидел, обхватив колени, и смотрел на крышку люка.
– Тём, – сказал он. – А если не сядет?
– Сядет.
– А если?
– Тогда пойдёт дальше. В стены. В бетон он не пойдёт.
– А ЗИП?
– ЗИП за второй дверью.
Гера посмотрел на Славика. Тот сидел у стены, трогал ухо и ничего не говорил. По лицу было видно, что он ничего и не слышит толком.
– Славик, – сказал я.
Он повернул голову не сразу.
– Звенит, – сказал он. – В ушах. Как будто в них чайник.
Хлопнуло у него за спиной в трёх шагах, и спал он в ту ночь меньше всех нас. Саныч сел рядом с ним, взял его за плечо и сказал, что это контузия, что у них в бригаде так было после баллона и что к вечеру пройдёт.
Чайник Саныч пристроил на плитку. Плитка у нас от жилы, и чайник закипел, пока под полом догорало последнее, что осталось от дизеля.