Начальник 1. Или как мой завод попал в иной мир где нет людей [Без иллюстраций]

Хёгни пришёл к полудню, за своими и по своему кругу, и пришёл по снегу, оставляя в нём глубокие следы.

Он посмотрел на поленницу, на ямы, на дым и ничего не сказал. Потом встал у ворот, так, чтобы его не было слышно из цеха, и позвал меня туда же.

– Ты у меня про Дреска не спросил, – сказал он.

– Не спросил.

– Спроси.

– Что ты ему сказал?

– Что приду. – Он поправил лом за поясом. – Скажу на съезде, что копали мои. Двести пятьдесят метров за восемь дней. Скажу, кто платил. Это правда, и спрашивать будут меня, так или иначе. Лучше я скажу сам, чем за меня скажет он.

Я постоял.

– Скажи.

Он посмотрел на меня, коротко, и кивнул один раз.

– И ещё скажу, что платил ты честно и сверху, – добавил он. – Это тоже правда. Её он у меня не спрашивал.

Рассчитались с бородами при нём, гвоздями, по уговору. Потом он забрал своих и ушёл на юг, по снегу, и бороды шли за ним гуськом, след в след. Толстый шёл последним и у поворота оглянулся на цех, как оглядывался тогда, с киркой.

Двести штук делали шесть дней.

Пресс на валу стучал с утра до темноты, в такт ползуну, и к этому стуку в цеху привыкли за полдня. Снег на крыше над горном таял, и с карниза капало в бочку у стены. Горн жрал уголь от бородатых ям, мешок за полдня, и мешки с углём стояли у стены рядком, прикрытые брезентом от сырости. Готовые болты складывали в ведро с опилками, чтобы не бились друг о друга резьбой, и ведро это к вечеру становилось тяжёлым.

Утром Гера грел прутки и бил головки, до обеда, в фартуке на голое тело, потому что у горна жарко даже в снег. После обеда Рустам катал резьбу на прессе, а Гера перекидывал ему ремень. Стас пробивал гайки и резал их на сверлилке.

На второй день Гера потянулся к ремню рукой.

Ремень на прессе соскочил с рабочего шкива на холостой, сам, от рывка, и Гера стоял ближе всех, и рука пошла к ремню раньше, чем голова. Рустам не крикнул. Он взял его за запястье, отвёл руку вниз и сунул в неё вилку с гвоздя.

Тот посмотрел на вилку, потом на лист у ворот.

– Я бы успел, – сказал он.

– Успели бы все, – сказал Саныч от горна. – Которого затянуло, тоже думал, что успеет.

Больше в ту неделю к ремню рукой не тянулся никто.

Славик у щитка вёл счёт и каждые полсотни прогонял через земную гайку.

Брака на головке было больше, чем на резьбе. Головка садилась набок, если пруток в матрице стоял не по оси, и за первые два дня в брак легло столько, что Саныч стал носить Гере обед к горну, чтобы тот не уходил от матрицы и не терял руку.

Пиво открыли на третий вечер.

Бродило оно пять дней, в холоде, под мешковиной, и вышло мутное, светлое, с кислинкой и с горечью от хмеля. Газа в нём почти не было. Саныч налил всем по кружке, а Грише отлил в банку и закрыл крышкой.

Пили во дворе, на снегу, стоя, потому что садиться на мокрые ящики никто не хотел.

[ image49 ]

Саныч отпил первым, подержал во рту и проглотил.

– Кислит, – сказал он. – Но пиво.

Гера выпил половину сразу и долго смотрел в кружку.

– Тём. Это же наше.

– Наше.

– Я первый раз в жизни пью пиво, которое мы сделали. – Он подумал. – На Земле я его только покупал.

Рустам пил медленно, маленькими глотками, и ничего не сказал, но кружку не отдал, пока не допил. Стас морщился и пил. Славик выпил, поставил пустую на снег и полез за тетрадью, но тетрадь доставать не стал.

Дракон на насесте поднял голову, посмотрел на нас и опустил её обратно в снег.

– На следующей неделе будет вдвое больше, – сказал Саныч. – Солод из нового ячменя уже пророс. А к торгу, если бочку найдём, будет бочка.

– К торгу? – спросил Стас.

– А ты думал, мы в Ваггу пустые поедем? – Он допил и перевернул кружку. – С пустыми руками к дворфам не ездят. Это я тебе как человек, который двадцать лет возил подарки в министерство, говорю.

– Ты возил в министерство?

– Я возил за начальником сумку. В сумке было то, что надо. Начальник говорил. Сумку открывали после.

Банку для Гриши он унёс в конторку и поставил на полку, подписав мелом, чтобы никто не выпил.

На четвёртый день Стас пришёл ко мне с метчиком.

Метчик был земной, машинный, двенадцатый, и под пальцем у него на заходе было светло: зубья сели.

– Сколько прошёл? – спросил я.

– Триста с чем-то гаек. Дальше он будет драть. Уже дерёт.

– Сколько у нас таких?

– Этот и ещё два. И два ручных, но ручными я десять тысяч резать не буду, я умру.

Он показал мне гайку, последнюю, которую резал этим метчиком. Резьба в ней шла чисто до середины, а дальше по виткам шла рванина, мелкая, серая, и земной болт в неё входил туго, на ключе.

– Масла больше лить?

– Лью. Не помогает. Он просто сел, Тём, короче. Его на заводе делали из такой стали, какой у нас нет, и калили так, как мы не умеем.

У щитка это записали, не поднимая головы.

Вечером пятого дня я прошёл по готовым сам.

Брал из ящика наугад, не глядя, болт из одного угла и гайку из другого, и наворачивал. Брал земную гайку и наворачивал на наш. Брал нашу и вёл по земному. Кружок на головке стоял на каждом, где чётче, где чуть набок, и на трёх Гера его смазал. Эти три я отложил, и он потом ходил вокруг них полвечера, но спорить не стал.

Резьба шла на всех. На каждой гайка доходила до головки и садилась, и назад сворачивалась пальцами, без ключа.

На шестой день к вечеру двести комплектов лежали в ящике, переложенные ветошью, по пятьдесят в ряд. Каждый болт прошёл через земную гайку. Каждая гайка села на земной болт. Скобу с кружком положили сверху, поверх ветоши.

Весил ящик без малого два пуда, и Славик это отметил в тетради, не взвешивая: он теперь такие вещи знал на глаз.

Возчик пришёл за ящиком наутро, тот же. На этот раз на меня он смотрел.

Грузили мы вдвоём, и когда ящик встал на телегу, Славик подошёл с тетрадью, раскрыл её на странице с метчиками и показал мне.

– Тём, – сказал он. – Я посчитал по этому.

– Ну.

– Метчиков хватит на тысячу.

_____________

ПИИИВОООО