Страница 78 из 94
Земная гайка на неё не пошла.
Встала на первом витке и дальше ни в какую. Гера взял ключ, упёрся и повернул. Гайка прошла полвитка с визгом.
– Стой.
– Я чуть-чуть.
– Гера, стой.
Он отпустил ключ. Я свернул гайку обратно пальцами и посмотрел на виток, который она прошла. Верх витка был сорван.
Потом взял штангель и померил болт по верхушкам.
Двенадцать и восемь.
Болт был толще, чем пруток, из которого его сделали. Я держал штангель и смотрел на цифру, пока до меня не дошло.
Накатка не режет. Резец снимает стружку, и из двенадцати остаётся двенадцать. Плашка стружки не снимает вовсе. Она вдавливает канавку, и металл из канавки уходит вверх, в виток. Поэтому заготовку под накат берут тоньше, почти по середине резьбы, и уже плашка выдавливает из неё полный профиль.
Двенадцать на заготовку велел взять я, потому что болт двенадцатый.
– Заготовку тоньше, – сказал я. – Миллиметр с лишним. Десять и девять.
– Точить? – спросил Стас.
– Точить нельзя. Мы от точения и ушли.
– Волока, – сказал Рустам, уже стоя рядом.
Волоку с двенадцати на десять и девять он резал из пластины весь следующий день. Конус под неё ушёл третий, та самая половина, что оставалась, и он показал её мне на ладони, когда кончил: сточена до серого пятна.
– Запасных два, – сказал Славик от щитка.
Пруток пошёл через волоку в холодную, в один проход, с мылом и известью, как когда-то тройка с половиной. Потом горн, матрица, Гера с кувалдой. Потом пресс.
Второй болт вышел с той же резьбой.
Стас взял из ящика гайку не глядя и навернул. Гайка села до самой головки.
Он взял вторую, из другого угла ящика. Пошла. Третью. Пошла.
Потом Гера забрал болт и перебрал на нём десять гаек, одну за другой, сам, и на каждой говорил вслух, какая по счёту.
– Любая к любому, – сказал он на десятой. – Отвечаю.
В это время на том же прессе пробили первую нашу гайку: полоса горячая, пуансон шестигранный, в середине дыра. Резал её Стас на сверлилке, земным метчиком, с маслом, медленно. Нашу гайку навернули на наш болт, потом на земной. Потом земную на наш.
В тетради у щитка появилась одна строка.
Жора вернулся через день, к полудню, на телеге Гриши. Гриша привёз хмель и два мешка нечищеного ячменя, а маклер приехал за ответом.
Хмель лежал в холщовом мешке, сухой, и пах так, что Саныч стоял над мешком с закрытыми глазами. Ячмень был в шелухе, целый, и он высыпал горсть на ладонь и проверил каждое зерно ногтем.
– Это за сколько? – спросил я Гришу.
– Марка сорок. Хмель у пивоваров, они не любят, когда чужие варят.
– Им не скажешь?
– Я им уже сказал, что это для лекаря. Лекарь у нас хмель на сон пьёт. Так что вы теперь лекари.
Между делом он рассказал и новости, как всегда, с телеги, разбирая вожжи.
– В Бочках знают, что к тебе старшина ездил. Сам.
– Знают, так знают.
– Головня спрашивал, возьмёшь ли ты бирку. Ему твой гвоздь нужен. Если возьмёшь, он в тот же день отдаст тебе место на ряду, это он сам сказал. – Гриша посмотрел на меня. – И ещё сказал, что ты не возьмёшь.
– Почему?
– Он сказал, у тебя лицо такое. Я не видел, какое. Я передаю.
Ответ Жоре я выложил на ящик весь, чтобы не говорить лишнего.
Болт, наш, с шестигранной головкой, длиной в две мои ладони. На нём наша гайка. Рядом вторая гайка, земная. И рядом скоба, которой мы меряем гвоздь, потому что на скобе кружок с чертой.
– Это ваш палец, – сказал я. – Толщина двенадцать наших миллиметров. Если в Кряже палец другой, пусть пришлют свой болт, сделаем под него. Но тогда ждать дольше.
Маклер взял скобу первой, раньше болта, повернул к свету и потрогал ногтем кружок.
– Это тот же знак, что на гвозде.
– Тот же.
– И на болте будет?
– На головке. Гера бьёт его вместе с головкой, одним ударом, в матрице вырезано.
Кивнул, положил скобу и взял болт. Кружок на головке был. Он потрогал и его.
Потом снял с болта нашу гайку. Надел земную. Снял. Надел нашу обратно. Потом взял ещё две гайки из ящика, который к тому времени поставили рядом, и проверил и их.
– Цена, – сказал он.
– Три резани за комплект. Железо ваше.
Гоблин поднял голову.
– Ваше – это чьё?
– Клана. Мы делаем, клан везёт железо. Круг или полосу, какая есть, лишь бы без шлака. На первые двести железо наше, они уйдут в Старый Хорн через неделю. На остальное пусть везут своё.
– Это называется давальческое, – сказали от щитка по-русски.
Этого ему никто не перевёл.
Он сидел и крутил болт в пальцах, и по лицу у него было видно, что он считает. Считал он долго.
– Кузнец в Вагге за такой болт с гайкой берёт двадцать, – сказал он наконец. – Если под заказ, если гайку притрёт. И делает три в день.
– Мы не кузнец.
– Я вижу. – Он положил болт обратно на ящик. – Мне за цену не платят, мне платят за то, чтобы я её довёз. Довезу. Но я тебе скажу, что будет, когда я её довезу.
– Что?
– В Вагге будут говорить только про это. – Он погладил сумку под мышкой. – А ты туда собрался на торг.
Болт с двумя гайками он завернул в ту же тряпицу, в которой привёз наш гвоздь, и убрал в сумку.
Пока я говорил с маклером, Саныч водил Гришу к бочке балласта показать, где у нас сушится солод. Гриша смотрел, кивал и в конце сказал, что пиво на заводской горячей воде у них в Бочках никто ещё не варил и что он первый его попробует, если дадут.
Ему сказали, что дадут, если будет что давать.
Когда телега отъехала, Гера спросил про цену.
– Тём. А три резани – это нам на пиво хватит?
– Славик.
– Со своим железом мы бы брали шесть, – ответили от щитка. – Железо их, значит, мы продаём только руки, уголь и метчик. Уголь теперь свой, руки свои. Метчик не свой. Три резани это десять тысяч комплектов, триста марок. Это почти втрое больше, чем мы видели живых денег с первого дня.
– А кузнец двадцать берёт.
– Кузнец три в день делает. Мы двести в неделю. Если бы мы брали двадцать, нас бы в Вагге вешали сразу, без разговоров.
Гера посмотрел на меня.
– Он шутит?
– Наполовину, – сказал я.
– А на пиво?
– На пиво хватит на всю жизнь. Если Саныч не будет пить больше, чем варит.
Затирали в тот же вечер: в бочке из-под масла, на крышке балласта, где вода держит тепло одинаково весь вечер, и мерил его Саныч пальцем, опуская в затор и считая про себя. Хмель клал три раза, горстями. Потом сусло процедили через мешковину, остудили в холодной конторке и поставили бродить в то же корыто, отмытое с золой.
Гера заглядывал в конторку каждый час, пока его не выгнали.
Снег пошёл ночью, и к утру двор был белый.
Первым его увидел Стас: вышел по нужде в темноте, вернулся бегом и разбудил всех. Вышли все шестеро, в чём спали, и стояли на крыльце бытовки и смотрели.
[ image48 ]
Снег в этом мире оказался такой же, как дома. Мокрый, крупный, пахнет ничем. Гера первым зачерпнул его горстью, слепил снежок и кинул в опору. До Гоши он не долетел метров пятнадцати. Дракон на насесте даже не пошевелился.
– Не уважает, – сказал Гера.
– Правильно не уважает. Кто ж в дракона снежками кидается. – Саныч стряхнул снег с кепки. – Всё, сынки. До весны.
Лёг он тонко, на ладонь, мокрый, и на асфальте сразу потемнел. Опора стояла в белом, и Гоша на насесте лежал горбом, присыпанный, и снег на нём таял от камня между лап. На трубе цеха снег не держался вовсе.
Дворфы в тот день доделывали последнее. Дров они нарубили поленницу выше Геры вдоль всей стены, ямы за воротами дымили третьи сутки и дали шестнадцать мешков угля.