Страница 77 из 94
Глава 25
Славик считал два вечера и одну ночь, а утром положил тетрадь передо мной на верстак, раскрытую, и отошёл к щитку.
Слева столбиком шли станко-часы. Справа пластины. Внизу, под двойной чертой, два числа, и больше на странице ничего не было.
– Тысяча сто шестьдесят семь, – сказал он от щитка. – Часов. Это если точить. Болт из прутка, резьба резцом, гайка из шестигранника, которого у нас нет, значит, тоже из прутка. Две токарки на валу, по десять часов в день, без поломок и без выходных. Два месяца.
– А второе?
– Пятьсот. Пластин.
Твердосплавных пластин у нас было шестьсот с чем-то, и больше не будет никогда. Сколько-то ушло на волоки и резцы, остальные лежали в двух коробках в подвале, и Славик выдавал их поштучно, как подшипники.
– Под ноль, – сказал Гера. Он заглянул в тетрадь через моё плечо и ничего в ней не понял, но двойную черту узнал.
– Под ноль, – согласился Славик. – За десять тысяч болтов для чужого клана.
Считать тут было нечего. Точить нельзя.
Я сидел над тетрадью и вспоминал метизный цех на заводе, откуда я когда-то ушёл. Там болт никто не точил. Там стояли высадочные автоматы, и болт делали из проволоки за три удара: отрубили, высадили голову, накатали резьбу. Автоматов у нас нет. Три удара у нас есть.
– Точить не будем, – сказал я. – Будем давить.
Саныч у плиты перестал помешивать.
– Головку горячую в матрице, – сказал он. – Резьбу накатом. Гайку пробить и нарезать.
– Ты делал?
– Я видел. У нас метизники стояли за стенкой, и накатной станок у них орал так, что мы в обед ели на улице.
Славик перевернул страницу и считал уже вслух, быстро, шевеля карандашом в воздухе. Головка горячая, значит, горн и Гера с кувалдой. Накатка на прессе, если пресс поставить на вал. Гайка пробивается на том же прессе, режется метчиком на сверлилке.
– Сто пять часов, – сказал он. – Если оснастка встанет. Пластин ноль.
– Оснастка сколько?
– Это ты мне скажи.
– Недели три, – сказал Рустам. Он стоял в дверях и слушал с самого начала. – Матрица, плашки, пуансон. Плашки главное.
Гера слушал всё это молча и в конце спросил главное.
– А бить кто будет?
– Ты.
– Кувалдой?
– Кувалдой. По каждой головке. Десять тысяч раз.
Он подумал и поднял руку, как в школе.
– А можно я тогда буду бить и считать? А то я собьюсь, и мне потом не поверят.
– Бей, – сказали от щитка. – Считать буду я.
Оставался палец.
Палец толщины и две ладони длины. Гоблин назвал это пальцем Кряжа и самого пальца нам не показал.
– Палец у нас будет двенадцать, – сказал я.
– Почему двенадцать? – спросил Гера и посмотрел на свою руку.
– Потому что гайка в ящике двенадцатая. Земная. Сколько их там, Стас?
– Сотни четыре. Разные, но резьба одна.
– Вот она и будет калибром. Наш болт обязан брать земную гайку, любую из ящика. Возьмёт – годен. Не возьмёт – в брак.
Он всё ещё смотрел на свой палец.
– У меня двадцать, – сказал он.
– У тебя сарделька, – сказали от плиты.
Под конец Славик поднял ещё одну вещь, уже закрыв тетрадь.
– Круга двенадцатого на складе полтонны с небольшим. Лежит с первого дня в проходе, где стеллаж сложило. На первые двести хватит с запасом. На десять тысяч не хватит.
– Железо пусть везут они.
– Давальческое, – сказал Славик и снял очки.
Саныч у плиты засмеялся так, что половник ушёл в кашу.
– Дожили, – сказал он, вылавливая половник. – Сынки, мы с вами на давальческом сырье. Как в девяносто втором.
Бороды пришли, как обещал Хёгни, через три дня после его ухода, шесть бород, с топорами и лопатами на плечах.
Среди них был Толстый, тот, что платил нам углём за свою дедову кирку. Кирка висела у него на поясе.
Работу им показали на пальцах: лес на опушке, дрова в поленницу у стены, и две ямы под уголь за воротами, у дороги. В цех не пускали никого, и никто туда не просился. Спали они у ям, по очереди, чтобы не прозевать прогар, и жгли костёр из обрезков. Кормили их дважды, у ворот, и кашу выносил Гера, а Саныч стоял в дверях и считал миски.
Толстый в первый же обед подошёл к воротам цеха с миской в руке и заглянул внутрь. Под потолком шёл вал, вниз тянулись ремни. Он смотрел, пока не доел, потом вернул миску и ушёл рубить.
На второй день бороды задымили первую яму, и дым от неё пошёл низко, по полю, к тракту. Возы на тракте на него оборачивались. Саныч ходил к ямам дважды в день, смотрел, где земля темнеет, и показывал им.
У ямы он тоже оказался лучше всех. Ходил он вокруг неё с черенком, тыкал в землю и слушал, и там, где тыкал, через час шёл прогар. Он успевал раньше.
– Он жёг, – сказал Саныч за обедом. – Раньше. Видно.
– Спроси.
– Сам спроси. Я по-ихнему знаю три слова, и два из них ругательные.
Спросил Стас, вечером, руками и тремя дворфьими словами из своего словаря. Толстый понял со второго раза, подумал и ответил одним словом. Слово это у Стаса в словаре было.
– Дед. Его дед жёг уголь.
– Я так и знал, – сказал Саныч и больше к ямам не ходил.
Плашки Стас резал четыре дня.
Сталь для них Саныч нашёл на складе: кусок штамповой, тёмный, тяжёлый, с краской на торце. Лежал он под прессом, и на Земле его туда положили на случай, который так и не наступил. Две плитки в ладонь, по каждой косые канавки под шагом резьбы, и канавки эти на двух плитках обязаны были встать друг против друга до сотки.
Резать штамповку по-сырому можно, но тяжело. Первую плитку Стас отжигал в горне целую ночь, в золе, чтобы остывала медленно, и утром напильник её взял. Кусок весил килограммов шесть, и отрезать от него две плитки болгаркой Рустам пробовал полчаса и бросил: круг садился быстрее, чем шёл рез. Отрезали на пиле от вала, водой поливая, и пила выла на весь двор так, что дворфы у ямы подняли головы.
Фрезерный с ЧПУ у нас на щитке. Славик снимал под него балласт до нуля и стоял у рубильника все четыре дня, а Стас сидел у станка и почти не вставал. Потом плитки калили в масле и отпускали, и Рустам полдня доводил их на камне.
Матрицу под головку Рустам сделал разъёмной, из двух половин, с шестигранником внутри. Пруток греешь в горне, суёшь в матрицу, и Гера бьёт кувалдой сверху, пока металл не сядет в шестигранник.
Пресс поставили на вал. Плашки легли на него: одна неподвижно, вторая на ползуне, и ползун ходит от шкива через кривошип. Кладёшь заготовку между плашками, ползун проходит, заготовка прокатывается между ними раз, и выходит с резьбой.
Кривошип варился два дня из обрезка вала от колеса и тормозного диска. Ход ползуна Рустам подбирал по заготовке: мало – резьба не доходит до конца, много – болт выплёвывает из плашек на пол. Первые пять пустых прогонов пресс выплюнул все пять, и Гера ловил их у стены, как вратарь, и один поймал.
Головку Гера бил первым, раньше всего остального, ещё на третий день, когда плашки не были готовы: матрица была, и ему не терпелось.
Пруток двенадцатый грели в горне до светло-красного, на длину головки и ещё на палец. Его вынимали клещами, совали в матрицу, половинки стягивали струбциной. Гера бил сверху кувалдой на пять кило, и бил вдвое сильнее, чем надо: первые три головки вышли с бахромой по краю, металл выдавило в щель между половинками.
– Тише, – сказал Рустам.
– Я тише не умею.
– Тогда реже.
Гера подумал и стал бить реже, и с четвёртой головки бахромы не было.
Первый болт мы накатали на шестой день оснастки, к вечеру.
Резьба на нём вышла такая, что её сфотографировали на телефон. Витки чистые, острые, блестящие, без задира, по всей длине одинаковые.