Страница 75 из 94
Старшина обвёл глазами двор. Поленницы у нас не было, яма, в которой мы жгли уголь, стояла заросшая, и дыма из-под котла не шло никакого.
– На такой котёл надо воз угля в неделю, – сказал он. – Возов я у тебя не видел.
Он влез в возок, приказчик полез следом и закрыл дверцу, а писарь сел к возчику на облучок. Возчик тронул лошадь и за весь разворот ни разу на меня не посмотрел.
Гера дождался, пока возок уйдёт за поворот, и подошёл.
– Тём. А он правда не моргал?
– Правда.
– Я тоже не моргал. Смотрел, кто первый.
– И кто?
– Я, – сказал он и потёр глаза полотенцем. – Но он же не знал, что мы соревнуемся.
Стаса разбудили к ужину и пересказали ему всё два раза: сначала Гера, потом я, потому что после Геры он спросил, правда ли у старшины из глаз шёл дым.
Сели в воротах цеха, у щитка, чтобы Славику было и видно, и слышно. Корыто с ячменём так и стояло у бочки.
– Он прав, – сказал Славик от щитка. – По всем трём.
– Да пошёл он.
– Гер, я не про то, пойдёт он или нет. Лоток копали мы. Руду носили мы. Клеймо сами себе нарисовали мы.
– Кружок, – сказал Стас.
– Кружок. Который мы сами себе нарисовали.
Он открыл тетрадь на странице про тех, кому мы мешаем. Строк на ней было уже несколько, и ни у одной не было лица. Теперь лицо появилось, и он приписал сбоку, какое: мелкий, седой, не моргает, ожог на левой.
– И я тебе скажу вещь, которую ты слушать не хочешь, – сказал он, не поднимая головы. – То, что он предлагает, это выход. Ряд открывается, Головня берёт всё. Съезд нас не трогает. Землю у нас никто не отбирает. Я не говорю, что выход хороший. Я говорю, что другого нам пока никто не предлагал.
Гера набрал воздуху, глянул на щиток и выдохнул.
– Артём Сергеевич, – Рустам поднял голову от миски.
– Говори.
– Мастер на горе. Их там двенадцать.
Стас поставил миску.
– Он их за минуту увидит. Двенадцать одинаковых в ряд. Он же не дурак, он в этом живёт.
– Ему не надо видеть, – сказал Славик. – Ему надо одну унести. В мешке, ночью. Шестнадцать кило. И всё, он на нашей жиле.
Это он сказал спокойно и записывать не стал.
Саныч сидел с кружкой и в разговор не лез. Потом сказал своё.
– Под гильдию.
– Под гильдию, – сказал я.
– Под хуильдию. – Он отпил. – Под чужой биркой жить можно, сынок. Я двадцать лет так жил. Только её потом не снимешь, она прирастает.
– А ты снимал?
– А я не снял. Меня вместе с ней сняли, в две тысячи девятом.
Гера засмеялся, осёкся и засмеялся опять, уже тише.
– Про руду это я сказал, – сказал я вслух. – Мне казалось, это умно. Правда, и кто спросит, тому хватит.
– Правда и есть, – сказал Рустам. – Руды взяли восемь кусков.
Он подумал.
– И те у горна лежат.
Тут засмеялись все, и Саныч пролил.
– Выходит, нас запишут за восемь камней, которые мы даже не расплавили, – сказал Гера.
– Нас уже записали, – сказал Славик. – Ты видел писаря. Он всё время писал.
– А возчик? – спросил Стас. – Возчик же наш.
– Предатель, – сказал Гера.
– Он возчик, – сказал Саныч. – Ему платят, он везёт. Ты ему завтра заплатишь, он тебя повезёт.
– Отвечать сейчас не будем, – сказал я. – Он сам сказал, куда везти ответ. До Вагги время есть.
– А наверху?
– Наверху закрыть. Завтра с утра.
– Дёрном, – сказал Рустам.
Плиты закрыли на другой день, до полудня, пока на осыпи не сошёл иней.
Рустам и Стас резали дёрн у промоины, пластами, и клали его на каждую пластину травой вверх, внахлёст, так что к обеду на плите над ручьём лежала полоса свежей травы, с краю подвядшая, и больше ничего. Гоша прилетел посмотреть и сел на осыпь.
Посидел он там недолго, потом слез, прошёлся по свежему дёрну, потоптался на нём, развернулся два раза на месте и лёг поперёк всей полосы, свесив хвост на камни. Пластины под дёрном тёплые, это мы знали и без него.
– Лёг, – сказал Стас снизу, с тропы.
– Сторож, – сказал Рустам.
Теперь на плите над ручьём лежал дракон, и под драконом не было видно ничего вообще.
Славик тем временем стоял у котла с часами.
– Кипит так же, – сказал он, когда они спустились. – Минута в минуту.
– Значит, можно закрыть и снегом, – сказал Стас.
– Снегом закроет само.
С ячменём вышло хуже.
На третий день Саныч снял с корыта мешковину, наклонился и выпрямился не сразу.
Пахло кисло и затхло, погребом, где сгнила капуста. Зерно лежало скользкое, склизкое сверху, и по нему пошла белая плесень пятнами. Проросло из всей горы зёрен штук двадцать, а остальное просто раскисло.
Он взял горсть, растёр, понюхал и выбросил за забор.
– Два раза дурак, – сказал он. – Первый раз, что в тепло поставил. Он в холоде прорасти должен, как в погребе, а я его к бочке, к горячему, как на печку. Он там и задохнулся.
– А второй?
Он показал нам на ладони зёрнышко. Шелухи на нём не было, и на одном конце была ямка.
– Чищеный. Я ж его для каши брал. Где зародыш сбит, там не прорастёт, хоть ты его в баню неси.
Гера заглянул в корыто и отошёл на шаг.
– И всё? Пива не будет?
– Будет. Не сегодня.
Мешок у нас оставался ещё, половина от второй половины. Высыпали его вечером на стол из паллет, под лампу, и сели перебирать впятером, потому что делать всё равно было нечего, а завод работал сам. Славик свою горку перебирал на ящике у щитка.
Искали целые зёрна, в шелухе и без ямки, и такие откладывали в миску, а остальные в кашу.
Работа была глупая и тихая, и шла она под лампой до ночи. Стас сказал, что это фарм, и что у него на такое уходили месяцы в одной игре, и что там хоть давали опыт. Гера разговаривал с зёрнами и тех, что с ямкой, ругал вслух. Рустам перебирал быстрее всех, молча и двумя пальцами. Славик перебранное отложил отдельно и сказал, что считать не будет, но если кто-то из нас будет, пусть скажет ему.
Около полуночи он сказал, что хватит.
В миске было на ведро пива. Может, на полтора.
Замочили в конторке, которую мы не топим, и в ней теперь холодно, как в том погребе, а стало быть, правильно. Воду меняли утром и вечером. На третий день рассыпали по полу тонким слоем на мешковине, и ворошить его надо было раз в четыре часа, ночью тоже.
Ночью ворошить вызвался Гера. Будильник он поставил себе на телефоне, который зарядил от жилы, и будильник в ту ночь поднял всех, кроме Геры.
К приезду Гриши на каждом зерне сидел белый росток в ноготь, и Саныч объявил, что теперь это солод.
Сушить его понесли на бочку балласта. Славик от щитка сколотил из обрезков лоток с сеткой и положил его на крышку, прямо над ТЭНами.
– Нашёл, куда девать, – сказал он и постучал ногтем по краю лотка.
Гриша приехал через неделю после Дреска, к полудню, и привёз гоблина.
Гоблин был другой: постарше нашего и одет лучше. Жилетка у него была с пуговицами, сумка одна, кожаная, и держал он её под мышкой, прижав локтем. Звали его Тшарг. Гера переспросил дважды, получил дважды одно и то же и назвал его Жорой. Гоблин откликнулся с первого раза.
– Он из Вагги, – сказал Гриша, слезая. – Сделки водит. Я его от ворот города вёл, он мне за это платит, ты не плати.
Саныч вышел встречать и расцвёл.
– Яму посмотреть приехал?
– Приехал. За картошку.
Я кивнул. Слово Саныч дал сам, и держать его надо было нам всем.
Пока я разбирался с гостем, Саныч водил Гришу по заросшей яме и объяснял, сколько класть земли, куда рыть отдушины и почему с подветренной стороны. Гриша слушал, кивал, два раза переспросил и один раз присел пощупать землю.