Страница 74 из 94
Глава 24
Возок шёл от Бочек шагом, крытый, на одной лошади, и правил им возчик, которого я знал. Он возил наши мешки в город и еду обратно, брал марку двадцать и ни разу не торговался. Меня он увидел ещё от поворота.
Застал он нас за бездельем.
Я сам сидел на крыльце бытовки с тетрадью на колене и с утра считал, где взять ещё двадцать киловатт. Насчитал я пока одно: с нашей жилы больше не взять. Другой жилы тут никто не видел.
Гера сидел на ящике у душа в одних штанах и с полотенцем на шее, и полотенце было Славиково. Стас спал в бытовке с обеда, второй день подряд, и будить его никто не собирался. Рустам с утра спускал лоток. Заслонку выше по трассе он поставил вчера, по дну канавы теперь бежал ручеёк в ладонь, а колесо на уступе стояло. Саныч сидел у стены цеха над корытом, в котором мок ячмень, и подходил его нюхать каждые полчаса.
Ячмень лежал у нас с третьего дня, с первой оплаты за котёл. Половину Саныч тогда же пустил на кашу, вторую берёг. Вчера он вынес мешок на свет, пересыпал зерно в ладонях и объявил, что раз горячая вода у нас теперь даром, то и пиво будет даром. Гера сказал, что лучше этого он ничего не слышал с Земли.
Корыто он поставил к бочке балласта, в тепло.
– Гости, – сказал Славик из цеха, от щитка.
Гера у душа посмотрел на тракт, потом на полотенце, и полотенце не снял.
Возок встал у ворот, у самого края асфальта.
Первым вылез приказчик, и его я узнал сразу. Всё тот же фартук на сукне и те же чистые руки. В гильдейском дворе в Бочках он продал мне ржавый съёмник за сорок марок и записал в книгу моё имя. Он спустился, повернулся и придержал дверцу.
Вторым вылез другой.
Ростом он был мал даже для дворфа, мне чуть ниже плеча, и сух. Кафтан тёмный, без единой складки, застёгнут до горла. Борода седая насквозь и подстрижена по линейке. На левой кисти, от костяшек к запястью, шёл старый ожог, гладкий и розовый.
Третьим выбрался молодой дворф с сумкой через плечо и сразу полез в неё за бумагой.
Приказчик сказал по-людски, громко и с расстановкой:
– Старшина гильдии артефакторов. Ольгерд Дреск.
Гриша на днях рассказывал про приезжего из города, который спрашивал в Бочках, кто в долине хозяин, и записал ответ. Это он и был.
Во двор старшина не зашёл. Он встал на траве перед срезом, там, где кончается наш асфальт, и посмотрел себе под ноги. На срез он смотрел недолго. Потом поднял голову и стал смотреть на завод.
Смотрел он по порядку, слева направо, и я видел, куда. Лоток с ручейком на дне и колесо, которое стоит. Труба над цехом, и над трубой пар, который тянуло ветром в сторону реки. Открытые ворота цеха, за ними вал под балками и ремни вниз. Лист у ворот и три вилки на гвоздях. Опора с насестом, на насесте Гоша, и между лап у него камень, бледный при дневном свете.
На Гоше он задержался, и Гоша открыл один глаз, посмотрел на возок и закрыл.
– Ты Артём Ковалёв из Ржавого Дола, – сказал он.
Говорил он по-людски, чище приказчика и чище Хёгни, и говорил тихо. Возчик на облучке перестал ёрзать, чтобы слышать.
– Я.
– Так у нас записано. Я приехал сказать, что про тебя записано ещё.
Садиться ему никто не предлагал, и сам он тоже не просил. Писарь за его плечом развернул на дощечке лист и ждал.
– Три вещи. Первая. Река.
Он показал подбородком на лоток.
– Гремучая спорная от истока до устья. Левый берег эльфий, правый наш, вода общая. Ты вырыл канаву на четверть версты, поставил на реке заслонку и колесо. Эльфов ты не спросил. Нас не спросил.
– Колесо стоит.
– Вижу. Воду ты спускаешь до морозов. А колесо на валу оставил. Весной пустишь.
Весной я его и собирался пустить.
– Право это не моё, – сказал он. – Вода не моя. Но весной в Бочках съезд, и на съезде сядут те, чья она. Я им скажу.
Он перевёл взгляд за реку, туда, где за мостом начинается тропа.
– Вторая. Руда. Правый берег под Кряжем, и у каждой горы там есть хозяин. Трое твоих ходили через мост с мешками, туда и назад, и не один раз. С тракта это видно. – Возчик на облучке нашёл в вожжах что-то очень интересное. – И говорят, что вы носите руду.
Что мы носим руду, придумал я. Сказал это за ужином, при всех, на случай, если кто спросит. Спросить нас так никто и не спросил. Сказали без нас.
– Носим, – сказал я.
– Значит, носите чужую.
Писарь записал, и писал он быстро, не поднимая головы.
– Третья. Клеймо. Кружок твой ходит в Бочках и в Вагге. За кружком не стоит никто. Это тебе говорил Головня, я повторять не буду.
– Говорил.
– Всё, что я сказал, правда.
– Правда, – сказал я.
Гера снял наконец полотенце с шеи и теперь держал его в кулаке.
Старшина помолчал, глядя на меня, и за всё это время ни разу не моргнул. Я поймал себя на том, что жду, когда он моргнёт, и перестал ждать.
– Гвоздь твой мне безразличен, – сказал он. – Гвоздей в Кряже хватает. Мне небезразличен камень у дракона.
Он поднял руку с ожогом и показал на опору.
– Он горит у тебя без малого два месяца. Его никто не подновлял. Мне говорили про это трое, я не поверил ни одному. Сегодня увидел сам.
– Горит.
– Кто его держит?
– Никто.
– Сама вещь не держит. Её держит рука, которая стоит рядом, или мастер, который её подновляет. Мастера у тебя нет. Значит, рука. Значит, у тебя живёт кто-то, кого ты не показываешь.
Правду я ему сказать не мог. Враньё он бы услышал.
– Я сто двадцать лет у горна, – сказал он всё так же тихо. – Вещь, которую делает мастер, садится. Через месяц, через год, через десять. Её несут назад, мастер её подновляет, ему за это платят. На это он живёт и учит подмастерья, и подмастерье через сорок лет подновляет то, что сделал мастер. Если вещь не садится, мастер не нужен. Если мастер не нужен, у горна никого нет. А потом садится то, что садиться не должно было никогда, и подновить это уже некому.
Стыда в его голосе не было ни капли.
– Мне выгодно, чтобы ломалось. Я этого не прячу.
Славик у щитка всё слышал через открытые ворота и перестал протирать очки.
– Съёмник у тебя наверху, над ручьём. Я знаю, где он. Тридцать лет назад там стоял наш. Неделю.
– У нас свой. Своей работы.
– Съёмник ставит гильдия. Тот, что поставил не гильдия, у нас зовут иначе.
Это слово Гриша сказал мне у коновязи ещё до того, как я купил ржавый.
– Ворованный, – сказал я.
– Знаешь. Хорошо.
Он сделал шаг, первый за весь разговор, и встал одной ногой на асфальт. Вторая осталась на траве.
[ image46 ]
– Теперь слушай, что я предлагаю. Ты встаёшь под гильдию. Клеймо на твоём товаре будет гильдейское, и Головня возьмёт всё, что ты привезёшь. Я ему скажу. Съёмник твой гильдия запишет за собой, и при нём встанет наш мастер. Жить будет при нём, как живут при всех. Подновлять ему будет нечего, пусть смотрит. Про реку и про руду я тогда на съезд не понесу ничего. Долину тебе никто не продаст, но и спросить с тебя за неё будет некому.
– А если нет?
– Если нет, я приду на съезд со всеми тремя строками. А до съезда в Вагге большой торг, зимний. Туда съезжаются старшины рядов со всего Кряжа, и там гильдия сверяет меру. Твой мешок там уже видели. Ответ привезёшь туда.
Он повернулся к возку, не дожидаясь, что я скажу, и остановился у ворот, у листа.
Прочесть лист он не мог. Посмотрел на буквы, потом на вилки и одну потрогал пальцем, ту, у которой ручка была светлее. Потом заглянул через ворота в цех, на вал.
– Вал под потолком, – сказал он. – Это умно. Это я понимаю.
Потом посмотрел на трубу над цехом, откуда шёл пар.
– Чем топишь?
– Углём. Сами жжём.